16
Я ем омлет, пью кофе, пытаюсь вернуть себе человеческий вид и радуюсь тому, что у меня наконец-то есть еда, когда вдруг рядом кто-то ставит на стол стакан с апельсиновым соком.
Я поднимаю глаза.
Ландо.
Сидит. Как будто так и надо. Улыбка до ушей.
Солнечный ребёнок Формулы-1.
— Ну привет, — сказал он, будто мы друзья детства.
— Привет, — отвечаю я немного удивлённо.
— Можно?
— Ты уже сел.
— Это да.
Он делает глоток сока и смешно морщится.
— Оскар опаздывает.
— Я знаю.
— Он прибежал как угорелый.
— Это тоже верно.
В этот момент Ландо внезапно фокусируется на моём лице. Не на одежде. Не на топе. Просто — на мне.
— Ты... выглядишь очень бодрой для утра.
— Спасибо?
— В отличие от Оскара.
Он усмехается, смешно перебирать сахар на столе.
— Он выглядел так, будто его ночью заставили решать экзамен по физике.
— ...в некотором роде да.
— О, вы занимались математикой?
— Ещё лучше.
— Физикой?
— Нет.
— Оооо... — он приподнял брови. — Психологией?
— Ландо.
— М?
— Просто ешь свой сок.
— Я пью сок.
— Тем более.
Мы смеёмся.
Он сидел расслабленно, локоть на столе, качается на стуле, волосы растрёпаны — да, он тоже не особо готовился к утру.
— Тебе нравится здесь? — спрашивает он.
— В паддоке?
— Ммм.
— Да, красиво.
— Но громко.
— Я громче.
— Это я уже понял.
Он улыбается, глядя на меня искренне.
— Слушай... — Ландо наклонился чуть ближе.
— Ммм?
— Ты хорошая.
— С чего ты взял?
— У Оскара морда другая.
— Какая — другая?
— Такая... — он делает смешную гримасу, пытаясь изобразить что-то серьёзное.
— У него морда?
— Да.
— Серьёзная морда?
— Да.
— Это плохо?
— Это значит, что он нервничает.
— Из-за чего?
— Ну... — Ландо смотрит в сторону, будто проверяя, нет ли камер. — Из-за тебя.
Я почти подавилась кофе.
— Чего???
— Ты — как маленький жёлтый сигнальный огонь.
— Это что вообще значит?
— Он идёт, такой весь: «я спокойный Оскар».
— Да.
— А ты — такая «тадааааам, хаос прибыл!»
Я смотрю на него, как на сумасшедшего.
— А мне нравится, — добавил он.
— Что?
— Что ты такая.
Он не смотрит на топ. Он не флиртует. Он просто... добрый.
Вот в чём его сила.
Ландо — не про ревность, не про намёки. Он — про энергию.
И вот в момент, когда он что-то пытается объяснить про завтраки в Азии...
Я чувствую чей-то взгляд.
ОЧЕНЬ знакомый. И очень...тихий. Сдержанный. Тёплый. И... ревниво-спокойный.
Я поворачиваюсь.
Оскар вышел после брифинга. Держит шлем в одной руке, папку — в другой.
И смотрит. На Ландо. Который сидит напротив меня. Улыбается.
И у него на лице:
«я спокоен... но не сильно.»
Ландо машет ему рукой:
— ОСКАР! МЫ ЗДЕСЬ!
Я чувствую, как Оскар подходит. Медленно.
Спокойно. Очень спокойно. Слишком спокойно, чтобы это было реально спокойствием.
Он подходит к нашему столику. Становится рядом.
— Ты... опоздал, — говорит Ландо.
— Я в курсе, — отвечает Оскар.
Он смотрит на меня. Прямо. Не отводя взгляд.
— Ты завтракала?
— Да.
— Хорошо.
Тон — спокойный. Но глаза...глаза говорят:
«я не ревную... но я всё вижу.»
Ландо допил сок, встал резко, как будто вспомнил что-то важное:
— Ладно! Мне надо идти!
— Куда? — спрашиваю я.
— Куда-нибудь! — улыбается.
— Ты странный.
— Знаю.
Он хлопает Оскара по плечу:
— Удачи, брат. Она классная.
И исчезает в толпе, оставляя нас двоих.
Оскар молча ставит свой шлем на стол. Очень аккуратно. Как будто это — хрустальный бокал, а не кусок углеродного волокна.
Он стоит рядом, одна рука на спинке моего стула, другая — всё ещё на шлеме. Я чувствую его спокойствие. Но это то спокойствие, которое держится на тонкой красной нити. Я беру телефон. Просто чтобы занять руки.
И открываю камеру, будто бы собираюсь сфотографировать кофе.
Но шлем выглядит слишком красиво,
свет, отражение, детали — идеальный эстетичный кадр.
Щёлк.
Оскар ничего не говорит, просто молча наблюдает, как я двигаю чашку, наполовину опустошённую тарелку, выстраиваю композицию.
И тут я решаю сделать фото со фронталки —
просто ради прикола.
Переворачиваю камеру. На экране:
я. и...Оскар за моей спиной.
Он стоит почти вплотную. Руки — на моих плечах. Пальцы — тёплые, уверенные. Спина прямая. Плечи широкие. Лицо — серьёзное, сосредоточенное, как перед гонкой.
Он вообще не позирует. Он просто... стоит.
Я тихо говорю:
— Не двигайся.
Он даже не моргает. И я делаю снимок. И второй. И третий — уже ближе.
И вот в этот момент ловлю его взгляд в отражении экрана.
Он понимает, что я снимаю его.
Его серьёзное выражение ломается буквально на одну секунду.
И он улыбается.
Той улыбкой, которая всегда появляется неожиданно. Той, от которой у него появляются ямочки. Той, которая заставляет меня чувствовать что-то тёплое, быстрое, и полностью невозможное.
Я тихо:
— Ты... сейчас убил этот кадр.
— В плохую сторону?
— В слишком хорошую.
— Тогда оставь.
— Да ну.
— Оставь, — повторяет он спокойно, но твёрдо.
Я смотрю на экран. И вижу: моё плечо, его руки, его улыбка — такая мягкая, теплая, искренняя — и его ямочки, которые он так старательно прячет от всех.
Я нажимаю "сохранить".
Он склонился ниже — настолько, что его дыхание коснулось моей щеки. Не торопясь, так, будто у него есть ещё десять минут. Хотя у него нет ни одной.
— Рената, — произнёс он тихо.
Я повернула голову немного, чтобы видеть его профиль.
— Мм?
— Ты...
Он замолчал, будто выбирал слово.
Я ждала. Каждой клеточкой.
— Ты делаешь меня лучше.
Я замерла. Секунда. Две.
Он выпрямился так же спокойно, как и наклонился, взял свой шлем со стола и сказал уже обычным, ровным голосом:
— Мне пора переодеваться.
И пошёл. Даже не спросил — иду ли я.
Но я, конечно же, встала и пошла за ним.
Потому что оставаться там после его слов?
Ну уж нет.
Мы идём по паддоку. Люди отступают в стороны, кто-то машет, кто-то смотрит, кто-то фотографирует. Я держусь чуть ближе, чем нужно. Он — чуть медленнее, чем обычно.
Он оборачивается на секунду:
— Ты уверена, что хочешь в боксы?
— Да.
— Там шумно.
— Я громче.
— Это точно.
Угол его губ снова дрогнул.
Мы подходим к гаражу McLaren. Воздух меняется: запах резины, бензина, охлаждающей жидкости, горячего металла —
атмосфера, которая бьёт прямо в кровь.
Механики приветливо кивают мне. Кому-то я уже знакома. Кто-то просто понимает, кто я для него.
Оскар кладёт шлем на полку, скидывает толстовку, и я ловлю взглядом его спину —
вся в линии, мышцах, спокойствии.
Он разворачивается ко мне:
— Останься здесь, ладно?
— На месте?
— Да.
— Я могу не двигаться.
— Ты — не можешь.
— Я могу попытаться.
Он слегка качает головой:
— Рената...
— Оскар...
— Я серьёзно.
— Я — тоже.
Его глаза задержались на мне чуть дольше, чем нужно.
Он сделал шаг ближе. Совсем небольшой.
— Если... станет слишком шумно или людно — просто позови меня.
— Оскар, я не ребёнок.
— Я знаю.
— Тогда?
— Я просто... хочу, чтобы с тобой всё было хорошо.
У меня внутри что-то мягко, горячо сжалось.
Он делает вдох, будто хочет сказать больше.
Но механик зовёт его по имени:
— Оскар! Десять минут!
Он смотрит на меня. Прямо. Слишком честно.
— Я скоро выйду. Не уходи.
— Я здесь.
— Хорошо.
И он исчезает за занавеской переодевалки,
а я остаюсь в боксах — в шуме, в огнях, в сердце гонки...и с его словами в голове:
"Ты делаешь меня лучше."
Занавеска шуршит — и он выходит.
Полностью в комбинезоне. В цветах McLaren.
Ленты, нашивки, воротник, перчатки в руках.
Волосы чуть растрёпаны после переодевания.
Глаза — сосредоточенные.
И — красиво. Слишком.
Он идёт прямо ко мне. Не быстро, не медленно — уверенно.
Я стою у стены бокса, делаю вид, что рассматриваю графики на экране, хотя на самом деле смотрю только на него.
Он подходит так близко, что мне приходится поднять голову.
— Я готов, — тихо говорит он.
— Вижу.
Он смотрит на меня ещё секунду. Та самая пауза. Его почти-улыбка, которую он прячет.
И я вижу: он хочет сказать что-то.
Что-то вроде: «поцелуй перед гонкой» или «удачи мне пожелай» или «не уходи».
Но он молчит.
И я делаю то, что должна была сделать с самого начала. Я тянусь к нему сама. Без предупреждения. Без слов.
Кладу ладонь ему на щёку — он замирает на долю секунды — и целую его.
Тёплый, мягкий, короткий, но настолько уверенный, что по спине проходит горячая волна.
Когда я отстраняюсь, он стоит с закрытыми глазами, как будто держит момент внутри себя.
Потом открывает их...и улыбается.
Не аккуратно. Не тихо. А по-настоящему.
Так, что появляются обе его ямочки. Так, что у меня внутри всё поднимается вверх, как стартовая ракета.
— Теперь я... точно готов, — говорит он.
— Ты и до этого был готов.
— Нет.
Он наклоняет голову чуть ближе.
— Теперь — да.
Я закатываю глаза, но чувствую тепло в груди.
Механики зовут его к болиду:
— ОСКАР! Пора выходить!
Он кидает быстрый взгляд через плечо, потом снова на меня:
— Я приеду первым.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Тогда я буду ждать.
Он бросает мне такую улыбку, что я почти таю на месте. И идёт к болиду — спокойный, сосредоточенный, но с улыбкой, которую он уже не прячет.
Этой улыбкой, которую сделал я.
Спринт пролетел так быстро, будто это были десять минут, а не тридцать. Я стояла в боксах, ладони влажные от напряжения, и ловила себя на том, что уже воспринимаю каждый его круг как что-то личное.
В конце — взрыв. Аплодисменты. Крики механиков. Рёв трибун.
P2. Второе место. Идеально.
Он выжимает всё из машины, всё из себя. И сейчас он сделал это снова.
Я выдыхаю. Только что заметила, что весь спринт стояла на носочках, будто так могла ему помочь.
Оскар выкатывает болид на пит-лейн.
Его команда встречает хлопками. Он снимает перчатки, шлем...и сразу толпа камер.
Я остаюсь в тени бокса, как всегда. Мне не нужно в кадр. Мне нужно его видеть.
Он идёт на интервью — лицо сосредоточенное, ровное, как будто ничего особенного. Но я вижу маленькие детали: чуть быстрее дышит, плечи напряжены, в уголках глаз — искра.
Он доволен. И злится, что не Р1.
И я люблю это сочетание.
Он заканчивает интервью, машет кому-то из механиков, и в этот момент...видит меня.
Я не делаю ничего особенного — просто стою, руки скрещены, и смотрю на него.
Но его шаг меняется. Темп — тоже.
Плечи расслабляются. И появляется то самое:
его улыбка. Моя улыбка.
Он подходит ближе, останавливается почти вплотную, чтобы не попасть на камеры.
— P2, — говорю я тихо.
— Пока что.
Он отводит взгляд на секунду, потом снова ко мне.
— Ты довольна?
— Очень.
— Я мог взять первое.
— Да, могла и я встать на подиум за тебя.
— ...Что?
— Но я решила дать другим шанс.
Он опускает голову и тихо смеётся —
тот самый короткий смешок, который он делает, когда его эмоции прорываются наружу.
— Ты невозможная, — говорит он.
— Ты тоже.
Я тянусь, чтобы поправить ремешок от его комбинезона, он не двигается — просто смотрит.
— Ты вся светишься, — шепчет он.
— Это потому что я видела, как ты ехал.
— Ты смотрела весь спринт?
— Конечно.
— Спасибо.
Сказано тихо. Без пафоса. Как будто он благодарит за самое важное. Механик подходит, что-то говорит ему про данные и встречу с инженерами.
Оскар кивает, но не уходит, пока не наклоняется ко мне и не говорит почти в ухо:
— Рената...
— М?
— На гонке я возьму первое.
Я улыбаюсь.
— Я знаю.
— Почему так уверена?
— Потому что ты — Оскар.
Он уходит. Спокойно. С ровной осанкой. Но я вижу, как он сжимает кулак, проходя мимо механиков.
Он заряжен. Он готов. И сегодня — его день.
Пока механики перекатывали тележки, меняли настройки и готовились к квалификации, в зоне гостеприимства стало тише. Я сидела с бутылкой воды, когда рядом снова приземлился Ландо. Как будто у него встроенный радар на «Рената свободна — можно болтать».
— ТЫ ВИДЕЛА ЭТО? — громко, как всегда.
— Видела, — улыбаюсь.
— Он ехал как... как... как будто я ему грошей должен!
— Может, должен?
— Эй!
Он растворяется в смехе. Смешной, светлый, лёгкий — словно пульс паддока.
— Тебе у нас нравится? — спрашивает он, откидываясь на кресло.
— Нравится.
— Ну ещё бы, у нас лучший фреш! — говорит он, показывая свой стакан.
— И лучший хаос.
— О, это да. Это я.
Он снова смеётся — громко. Настолько, что пара людей оборачивается. И я тоже смеюсь, потому что невозможно не смеяться рядом с Ландо.
И вот, среди этого смеха, я чувствую... взгляд.
Не прямо. Со стороны. Слева.
Я слегка поворачиваюсь — и вижу его.
Оскар. Стоит у входа в паддок-зону. Шлем подмышкой. Говорит с инженером. И не слушает его ни на секунду.
Он смотрит на нас.
Нет, не так.
Он смотрит на Ландо рядом со мной. И на мою улыбку. И на то, как мы смеёмся. Его выражение — камень. Не злость. Не ревность. А... та самая тихая внутренняя боль, которую он никому не показывает.
Ландо этого не замечает. Он рассказывает мне историю про то, как в Мельбурне забыл перчатки и выехал без них. Я хохочу.
И в этот момент Оскар переводит взгляд на меня. На долю секунды. Только на секунду. Но она прожигает меня насквозь.
Глаза спокойные, лицо спокойное, поведение спокойное...но я знаю, что это не спокойствие.
Это то самое: «он громкий и смешной, а я... не такой».
Я вижу в его взгляде одно: он чувствует себя лишним.
Инженер снова зовёт его. Он отводит взгляд, говорит что-то очень спокойным голосом,
и уходит в сторону гаража.
Не подошёл. Не сказал ни слова. Ничего.
И именно это больнее всего.
— Ой! — Ландо тычет меня плечом. — Ты вылетела из головы.
— М?
— Ты зависла.
— Да... просто думаю.
Он смеётся. Он даже не подозревает, что сейчас творится в голове у его напарника.
А я смотрю на пустой проход, где секунду назад стоял Оскар, и чувствую лёгкий укол под сердцем.
Он обиделся. Тихо. И мне надо будет это исправить.
Я всё-таки решаю пойти к нему в боксы.
Ну сколько можно? Он же не робот. Хотя иногда... похоже.
Подхожу ближе, аккуратно, чтобы не мешать механикам. Он стоит рядом с инженером,
проверяет данные, на лице — каменное спокойствие.
Я уже улыбаюсь, тянусь к нему рукой:
— Оскар...
Он даже не поднимает голову.
— Мне нужно идти, — коротко.
Без эмоций. Без тепла. Даже без обычного «м».
— Но... я просто хотела—
Он поднимает взгляд. Холодный. Не злой — холодный.
— Рената, правда. Мне нужно идти.
Тон ровный, вежливый, абсолютно профессиональный. Словно я — не его девушка. Словно я — просто человек из паддока, который отвлекает.
Он разворачивается к инженеру:
— Отправьте мне обновлённые параметры. Я проверю по дороге.
И уходит.
Без оглядки. Без паузы. Без той тихой улыбки, которую он всегда оставляет мне.
Просто...ушёл. И всё.
Я стою на месте. Люди проходят мимо, механики что-то кричат друг другу, мониторы мигают.
А внутри — неприятный холодок. Тонкий. Острый.
Я понимаю:
Он не сердится. Не ревнует. Он — обиделся. По-настоящему.
Тихо, по-оскаровски. Так, что почти незаметно. Но я почувствовала каждой клеткой.
Он не сказал: «позже поговорим». Не сказал: «подожди». Он просто отмахнулся.
А это про него говорит больше, чем любые слова.
Я делаю шаг назад. Потом ещё. Вдыхаю.
Нет, я не буду устраивать сцену. И не побегу за ним. Но...
Одна вещь ясна: квалификация закончится, и он никуда от меня не уйдёт. Не сегодня.
Если он думает, что сможет просто отодвинуть меня в сторону так же легко, как данные на своём инженерном планшете — он плохо меня знает.
Квалификация была нервом. Каждый круг.
Каждая секунда. Я стояла у пит-лейн, почти врезавшись в перила, ощущая даже вибрации асфальта.
Оскар ехал идеально. Чисто. Спокойно. Холодно.
Слишком спокойно.
И когда он поставил P1, когда весь паддок взорвался криками, когда механики хлопали друг друга по спинам, когда его имя орали в эфире...
Я почувствовала только одно: он всё ещё держит дистанцию.
Болид остановился перед своими механиками.
Шлем — вверх. И это лицо...
У Оскара обычно мягкий взгляд после крутых кругов. Сегодня — нет.
Лёд. Ровная линия губ. Чуть сжатая челюсть.
Он разговаривает с инженером, слушает, кивает, и даже не ищет меня глазами.
Это впервые.
Обычно он ищет меня сразу. Вот прям сразу.
Я делаю шаг вперёд. Он подходит ближе —
ровным шагом, ровным выражением лица,
ровной эмоцией.
Я не жду. Я бросаюсь ему на шею. Руки вокруг его плеч, лицо — у его шеи, и я чувствую запах резины, пота и адреналина.
Он замирает. Ровно на одну секунду.
И эта секунда — вечность.
Потом его руки медленно, очень медленно
ложатся мне на талию.
И я чувствую, как напряжение в его плечах чуть-чуть...чуть-чуть проваливается.
Он выдыхает мне в волосы. Его подбородок едва касается моей головы.
А потом я слышу:
— Рената...
Тон мягче. Чуть. На полтона. Я отстраняюсь, смотрю ему в глаза:
— Ты первый.
— Да.
— Я горжусь тобой.
Что-то дернулось у него на лице. Совсем незаметно. И он...едва, едва улыбается.
Маленькая, тёплая, но осторожная улыбка.
Та, которую он не хотел показывать. Та, что выдаёт его чувства.
— Спасибо, — шепчет он.
Но это всё.
Он тут же выпрямляется, возвращает выражение лица в режим «ничего не чувствую», надевает перчатки, берёт шлем.
— Мне нужно на взвешивание, — кратко.
— Хорошо.
Он уходит. И я провожаю его взглядом.
И хотя он улыбнулся на секунду, холод между нами остаётся. Тонкий. Острый.
Он не злится. Он не ревнует. Он — обижен.
И я знаю это так же точно, как знаю его номер машины.
Оскар идёт чуть впереди, я — на полшага позади, и толпа фанатов вдоль ограждений начинает шуметь сильнее, когда он подходит.
— OSCAR, SIGN PLEASE!
— HERE, HERE!
Он останавливается. Автоматически. Привычно. Уважительно — как всегда.
Я вижу, как он берёт первую кепку. Его лицо — ровное, челюсть всё ещё напряжённая, но когда мальчик лет семи благодарит его слишком громким «THANK YOU», уголок губ Оскара чуть-чуть поднимается.
Едва. Практически незаметно. Только я вижу.
Он подписывает вторую кепку, третью, кто-то протягивает футболку, и он тихо:
— Careful, don't push.
Голос спокойный. Но внутри — то же самое напряжение, которое он держит уже пару часов. Его почти ничего не выбивает из баланса, но сейчас он будто закрыт изнутри.
Фанаты это не понимают. Камеры — тем более.
Один парень снимает его крупным планом,
и на видео выглядит, будто он улыбается через силу. Потому что так и есть.
Я стою рядом, улыбаюсь мальчику, который спрашивает можно ли меня сфотографировать. Я киваю, держусь спокойно, но периферией вижу: видео снимают не только его. Снимают нас рядом.
И вот это — опасная зона.
Когда он отдаёт последнюю кепку и мы наконец идём к машине, здесь, на узком коридоре, камера стоит очень близко.
Слишком близко. На уровне лица. И в этот момент я говорю ему тихо:
— Оскар, пожалуйста, подожди.
Он разворачивается ко мне.
Тело — к машине. Лицо — на меня.
Челюсть чуть сжата. Брови сведены. Губы ровные. Перегруженный мозг гонщика после час в гонке. Не злой. Не холодный.
Но камеры этого не знают. И на видео получается:
я — что-то ему объясняю, он — смотрит серьёзно, почти хмуро, голова наклонена,
выражение «я не согласен» и резкий вдох через нос.
Это выглядит так, будто мы реально ругаемся.
Хотя я тихо говорю только:
— Можно поговорить, когда доедем?
— Сейчас нет, — отвечает он низким голосом.
— Я же не прошу сейчас, я просто—
— Рената...
Он опускает взгляд. На секунду. Не злость. А попытка собраться.
Но камера ловит тот момент, как его лицо становится серьёзнее, и как я чуть-чуть наклоняюсь к нему, пытаясь что-то сказать.
Снаружи — выглядит идеально драматично.
«ОСКАР ПИАСТРИ РУГАЕТСЯ СО СВОЕЙ ДЕВУШКОЙ В ПАДДОКЕ»
Прямо материал для TikTok.
Он открывает мне дверцу машины
чуть резковато — не грубо, просто быстро. Ставит ладонь на крышу машины, и это тоже попадает на камеру: как будто он нервничает.
— Пожалуйста, садись, — тихо говорит он.
И это звучит мягко. Очень мягко.
Но микрофон камер этого не слышит. Они слышат только движение, видят его лицо и жестикуляцию.
И делают свои выводы.