19
Я просыпаюсь от того, что кто-то аккуратно касается моих плеч. Пальцы тёплые, нежные. Голос тихий:
— Рената... просыпайся.
— Ммм... — я пытаюсь спрятать лицо в подушку.
— Нам нужно вставать.
— Сколько время...
— Четыре утра.
Я резко поднимаю голову.
— Ты издеваешься?!
— Нет.
Он уже сидит на кровати — бодрый, в спортивных штанах, волосы подсохли, полотенце исчезло. Слишком спокойный для такого часа.
Я прищуриваюсь.
— Почему четыре утра?
— У нас самолёт.
— Куда?
— В Монако.
Он говорит это так непринуждённо, что я даже на секунду верю. На секунду.
— В Монако? — уточняю я.
— Да.
Ни один мускул у него на лице не дрогнул.
Профессиональный лжец. Мастер спокойствия.
Я вдыхаю глубоко.
— И зачем мы летим именно сейчас?
— Потому что так удобнее.
— Нам обоим?
— Угу.
ЭТО «УГУ» — подозрительное.
Слишком подозрительное.
Я сажусь, волосы падают на лицо, пытаюсь привести себя в порядок руками.
— Ты странный, — говорю я наконец.
— Я — практичный.
— Это одно и то же?
— Иногда, — отвечает он, уже открывая мой чемодан.
— НЕ ТРОГАЙ МОЙ ЧЕМОДАН!
— Нам нужно торопиться.
— Я сама!
— Ты сонная.
— И что?
— И ты положишь три топа одинакового цвета и забудешь носки.
— ...
— Я прав?
— Возможно.
Он улыбается уголком губ. Я хочу швырнуть в него подушку.
— Оскар... — я медленно поднимаю бровь, — ты точно уверен, что мы летим в Монако?
— Да.
— На сто процентов?
— На сто.
— Прямо прям?
— Рената.
Он подходит ко мне, кладёт ладони мне на плечи и наклоняется так, чтобы смотреть прямо в глаза.
— Перестань думать. Просто собирайся.
Его голос мягкий. Слишком. Подозрительно мягкий.
— Я не люблю сюрпризы, — бурчу я.
— Это не сюрприз.
— Да ну?
— Это... — он делает паузу, чуть улыбается, — логистика.
— Логистика?
— Угу.
Врет. Сто процентов врёт. Но так красиво, что хочется разрешить ему врать.
— Хорошо, — вздыхаю я. — Я собираюсь.
— Мм.
Он наклоняется и целует меня в висок.
— Быстрее.
Я кидаю в него подушку. Он ловит. Смеётся. И выходит в коридор за кофе. А я остаюсь сидеть на кровати, думая о том, что: либо он гений, либо он что-то скрывает, либо и то, и другое.
Но одно я знаю точно: Я собираюсь лететь с ним. Куда бы он меня ни вёз.
Я собираюсь за десять минут. Потому что я — Рената. И потому что, если я буду собираться дольше, Оскар лично занесёт меня в самолёт в пижаме.
Шорты. Белая майка. Кофта на плечи. Очки на голову. Волосы — в высокий хвост (иначе я усну стоя).
Кофе в руке. Третий. Не обсуждается. Оскар стоит у выхода из номера. Смотрит на меня. Долго.
Я моргаю:
— Что?
— Ты... — он медленно скользит взглядом сверху вниз, — слишком бодрая.
— Это не бодрость. Это отчаяние.
— Хм. Подходит тебе.
Он берёт мой чемодан. Берёт и свой. Открывает дверь.
— Пошли, — говорит он.
— Ты всё ещё странный.
— Это тоже логистика.
ЛОГИСТИКА, ДА.
Я закатываю глаза и выхожу в коридор.
Мы стоим у лифта. Тишина. Два чемодана.
Один чемпион. И его девушка, которая НЕ ДОВЕРЯЕТ ЕГО СПОКОЙСТВИЮ.
Лифт приезжает — двери открываются.
Мы заходим внутрь.
Лифт закрывается. И...пространство вдруг становится слишком маленьким.
Потому что Оскар стоит близко. Не «случайно рядом». Не «тут мало места». Нет.
Он стоит так, будто специально ждёт этой маленькой коробки и полной изоляции. Я чувствую, как он смотрит.
Не на лицо. Не на руки. На шею.
— Что? — спрашиваю я.
— Ничего.
— Не ври.
— Я не вру.
— Тогда перестань смотреть так.
— Как?
Он делает шаг ближе. Слишком ближе. Теперь между нами — буквально воздух и моё кофе.
— Так, — указывает он пальцем на мой кофе, — убери это вниз, а то прольёшь.
— Не пролью.
— Прольёшь.
Я опускаю кофе. Держу его внизу.
И он снова делает шаг.
Теперь мы стоим почти вплотную. Его рука — на стене, возле моей головы. Вторая — на моём чемодане, будто защищает меня от катастрофы.
— Оскар...
— М?
— Что ты делаешь?
— Дышу.
— НА МЕНЯ?
— Угу.
Я чувствую его дыхание у своей щеки. Лёгкое.
Сонное. Слишком интимное для лифта.
— Мы едем в Монако? — спрашиваю я тихо.
— Да.
— Ты врёшь.
— Возможно.
— Оскар.
— Рената.
— МНЕ НУЖНО ЗНАТЬ.
— Нет.
Я открываю рот — возмутиться — но он вдруг наклоняется чуть ближе, ровно настолько, чтобы его нос коснулся моего виска.
— Я скажу, когда надо будет знать.
— Почему не сейчас?
— Потому что ты начинаешь паниковать заранее.
— НЕ НАЧИНАЮ.
— Уже начала.
Он чуть улыбается.
А я...я проглатываю воздух, потому что этот взгляд — это не взгляд «победившего гонку». Это взгляд мужчины, который точно знает, куда он везёт меня. И точно знает, что я поеду.
Лифт медленно спускается вниз.
Он всё ещё рядом. Слишком рядом.
Я держу кофе, как щит. Он смотрит на меня, как будто знает, что щит — бесполезен.
Двери открываются.
Он первым выходит. Поворачивается ко мне:
— Пошли.
И это «пошли» звучит так уверенно,
что мне даже спорить не хочется.
Мы поднимаемся в машину, и меня сразу обдаёт запах свежего кофе — Оскар поставил стаканчик для меня в подстаканник, пока я была в лифте. Ну конечно. Мелочь. Но от этого ещё больше хочется его укусить.
Я молчу. Смотрю в окно. Почти не моргаю:
часы — 4:28 утра, город ещё спит, а я — нет.
Он рядом. Очень рядом. Сидит, опершись локтем на подлокотник, телефон в другой руке.
И пишет. Сосредоточенно. Быстро. Без единой паузы.
Пальцы бегут по экрану, как будто он отвечает на миллион писем одновременно. И самое интересное — он сидит под углом.
Чуть отвёрнут от меня.
Так, чтобы я не видела экран.
Я приподнимаю бровь. Ах вот так, да?
Я молча продолжаю наблюдать. Он будто чувствует мой взгляд — плечо напрягается, но он не оборачивается.
Я наклоняюсь чуть-чуть, будто поправить ремень безопасности.
Он мгновенно слегка поднимает телефон выше, ближе к себе.
Ну всё. Я наклоняю голову, щурюсь:
— Оскар.
Он не поднимает взгляд.
— М.
— Кому это ты так усердно пишешь?
Он делает паузу. На секунду. На короткую, но заметную.
Потом продолжает печатать.
— Команде.
— В четыре утра?
— Гонка.
— О-о-о, конечно, гонка.
— Да.
— И ты настолько сосредоточен, что даже не моргаешь?
— Угу.
Он дальше пишет. Я дальше смотрю. Он знает, что я смотрю. Он слышит, как я дышу в его сторону. Он чувствует мой взгляд на своей шее, на профиле, на телефоне.
И он делает вид, что ему всё равно. Профессиональный актёр.
Я наклоняюсь ближе, поднося губы почти к его уху:
— Ты точно никому... интересному не пишешь?
Он медленно выдыхает. Сжимает телефон.
И наконец поворачивает голову ко мне.
Медленно.
Глаза сонные, но в них — искра.
— Ты ревнуешь?
— Я спрашиваю.
— Это и есть ревность.
— Нет.
— Точно?
— Да.
Он смотрит на меня ещё секунду — серьёзно, прямо, оценивающе. Потом:
— Я пишу не тому, о ком ты подумала.
— А я ни о ком не подумала.
— Конечно.
— Я не ревную.
— Конечно.
— Хватит говорить «конечно».
— Хорошо.
Он делает паузу.
— Но ты ревнуешь.
И улыбается. Тихо. Минимально. Той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени. Я задыхаюсь от возмущения.
— Я НЕ—
— Угу.
Он снова смотрит в телефон. Он снова пишет.
Он снова сидит под углом.
Но теперь...теперь я вижу, как угол его рта дёргается вверх — он слышит, как я киплю рядом. И ему это нравится.
Машина плавно поворачивает в сторону частного терминала. Я—молчу.
Он—пишет. Ситуация—абсурд.
Выйдя из машины, я почти автоматически беру свой чемодан. Оскар идёт впереди, разговаривает с сотрудником — коротко, уверенно. Он будто в рабочем режиме.
Ни нервов. Ни усталости. Ни эмоций.
Мы поднимаемся в самолёт. Всё красиво, тихо, мягко. Я — молчу. Он — в своём телефоне.
Когда я говорю «в своём», я имею в виду:
он держится за этот телефон как за священный грааль.
Я делаю вид, что поправляю волосы, нагибаюсь за зарядкой и в этот момент —момент, который можно считать благословением или проклятием — его экран чуть наклоняется.
Ровно настолько, чтобы я увидела одно-единственное сообщение.
Одну строку. Одно имя. Одну Мэй. И её сообщение:
"Оскар, я так скучаю 😘 обещай, что как только прилетишь — напишешь. Хочу увидеть твою улыбку снова ❤️"
Я замираю. Секунда. Полсекунды. Но этого достаточно.
Смайлик поцелуя. Сердечко.
«Скучаю». «Увидеть снова».
Это точно, абсолютно, гарантированно
не сестра. Не кузина. Не тренер. Не PR-команда.
Это — другая женщина.
И она пишет ему в четыре утра со смайликом 😘.
Я сажусь. Очень спокойно. Слишком спокойно. Он закрывает экран. Кладёт телефон на подлокотник.
Поворачивается ко мне:
— Всё нормально?
Я смотрю на него, на его лицо — такое спокойное, уверенное, как будто он вообще не осознаёт, что я поймала его за руку.
Улыбаюсь:
— Идеально.
Он чувствует, что что-то не так. Я вижу, как его бровь едва заметно дёргается.
Но он молчит. И я молчу.
Самолёт закрывает двери. Свет гаснет.
Начинается движение по полосе.
Я сижу, пристёгнутая, руки сложены на коленях. И наконец — после долгой паузы —
поворачиваю голову к нему:
— Ничего не хочешь мне сказать, Оскар?
Он медленно переводит взгляд на меня.
Слишком медленно.
— О чём?
Ух, как он играет. Спокойный.
Холодный. Контролирующий.
Я улыбаюсь сладко-сладко:
— О том, что...кто-то очень по тебе скучает.
Он делает вдох. Опускает глаза на столик.
— А. Это.
— Да-да. «Это».
Его плечи слегка напрягаются. Но голос — ровный.
— Это... не то, что ты думаешь.
— Конечно.
— Рената.
— Угу?
— Это не то.
— Оскар, я даже ничего не думала.
— Ты думала.
— Возможно.
Он убирает телефон в карман, садится ровнее, смотрит прямо перед собой. Я смотрю на него боковым зрением. Долго.
Он молчит. Смотрит в окно. Пытается дышать спокойно. Я тихо улыбаюсь:
— Ладно. Потом поговорим.
Он нервно сглатывает.
Самолёт наконец останавливается.
Шум двигателей стихает, и в салоне становится подозрительно тихо.
Я медленно поворачиваюсь к нему. Он смотрит прямо вперёд, лицо — каменное, спокойствие — олимпийское. Ноль эмоций. Вообще.
Это меня бесит куда больше, чем всё остальное. Я глубоко вдыхаю:
— Значит...
— М? — он даже не смотрит.
— Ты привёз меня... куда-то, — говорю я медленно, отчётливо, — на другой конец мира...
Он моргает. Ровно один раз.
— Да.
— И даже не счёл нужным предупредить?
— Мы бы спорили.
— Оскар.
— Рената.
Я улыбаюсь. Очень, очень спокойно:
— Ну и отлично.
— Почему?
Я поворачиваю голову к нему. Наклоняюсь слегка. Так, как он обычно делает, когда хочет вывести меня из равновесия.
— Потому что теперь я знаю, куда ты летишь.
Он медленно, медленно поднимает взгляд.
Смотрит на меня прямо. Внимательно.
— В Австралию, — говорит он. Будто я спрашивала где мы, а не почему.
— Нет, Оскар.
— ...
— К своей Мэй.
Его рука, лежащая на подлокотнике, чуть напряглась. Пальцы едва заметно сжались.
Но лицо?
Лицо всё ещё спокойное. Сдержанное. Выдрессированное.
— Это не так, — произносит он тихо.
— Конечно.
— Это действительно не так.
— Ну да. Она просто так «очень скучает» и «хочет увидеть твою улыбку»
— Рената...
— И просто так пишет в четыре утра.
— Рен...
— И просто так присылает сердечки.
— Дай мне объяснить.
Я наклоняюсь ещё ближе:
— Ты привёз меня сюда.
— Да.
— А сам?
— Я тоже здесь.
— Ага. На несколько часов.
— Я с тобой.
— А потом?
— ...
И вот тут. Я вижу Как на его лице впервые
на долю секунды проскальзывает выражение:
чёрт.
Он пытается его скрыть, но я знаю что вижу.
— Что потом, Оскар?
— Ничего.
— Конечно. Ты же у нас король честности.
— Рената, хватит.
— Я только начинаю.
Я откидываюсь в кресле, руки скрещены на груди.
— Хорошо. Пусть будет так.
Он медленно, очень осторожно:
— Что ты хочешь сказать?
Я смотрю на него спокойно, как лёд:
— Я просто думаю...
— Мм.
— ...раз ты привёз меня «непонятно куда»...
— ...
— ...то сам ты вполне можешь поехать к своей Мэй.
Он резко оборачивается ко мне. Настолько резко, что я вздрагиваю. В его глазах — не спокойствие. Не холод. Не сдержанность.
Нет. Огонь. И впервые за всё время Оскар говорит не тихо, не мягко, не ровно.
А низко. Хрипло. Срываясь.
— Рената. Мэй — не то, что ты думаешь.
— Конечно.
— Я серьёзно.
— Да-да.
— Она не...
— Ммм?
— Она не девушка.
— Ха. Конечно.
— Она...
Он обрывается. Смотрит в окно. Сжимает челюсть. Я шепчу:
— Мм. Удобно, да?
Он закрывает глаза. Выдыхает через нос.
— Я объясню.
— Когда?
— Позже.
— Когда «позже»?
— После того, как ты перестанешь злиться.
— Значит, никогда.
Он наконец смотрит на меня. Прямо. Без защиты.
— Я тебя не обманываю.
— Ты привёз меня в Австралию без предупреждения.
— Да.
— Ты не сказал, куда мы летим.
— Да.
— Ты скрывал телефон.
— Я...
— И на телефоне Мэй.
— ...
Тишина. Он пытается подобрать слова. Но слов у него нет.
Я улыбаюсь — тихо, опасно:
— Ладно. Хорошо. Замечательно.
— Рен...
— Дальше разберёмся. По ходу.
Он открывает рот. Закрывает. Снова открывает. И я вижу: он впервые не знает, что сказать.
Спуск с трапа — как поход на казнь. Жаркая австралийская утренняя жара бьёт по лицу, глаза щурятся сами, воздух сухой, как в духовке.
Я иду за Оскаром молча. Чемодан катится по бетону. Я даже не знаю, куда смотреть — на солнце, на пустой аэродром, или на его затылок, который я мечтаю придушить и поцеловать одновременно.
Мы садимся в машину.
Он садится рядом. Тихий. Сосредоточенный.
Руки на коленях, пальцы переплетены.
Я — окно, руки скрещены, губы сжаты.
Он пару раз смотрит на меня боковым взглядом. Я делаю вид, что не замечаю.
Машина едет долго. Очень долго. Через жилые районы, узкие улочки, пляжи, зелёные кварталы. Абсолютно не похожие на Монако.
Потом машина поворачивает на тихую улицу,
к белому дому с большим деревом у входа.
Я приподнимаю бровь:
— Это что?
— Дом.
— Спасибо, я вижу. Чей?
— ...
— Оскар.
— Мой.
Мой. Мой дом. Мой детский дом. Мой настоящий дом. Меня кидает в жар. В холод. В неизвестность.
Мы выходим. Он подходит к двери и нажимает на звонок. Внутри слышны шаги. Лёгкие. Быстрые. Дверь открывается.
И...меня обнимают.
— Ты Ренатааааа!! — визг, теплые руки вокруг шеи, запах шампуня. — Мы так ждали!!
Я замерла, не успев понять, кто это.
Девушка чуть выше меня, с большими глазами,
волосами в пучке, в футболке «McLaren».
Она прижимает меня к себе так, будто знает меня десять лет.
— Эм... а вы...? — спрашиваю я в воздух.
— Мэй! — она отходит назад, улыбается до ушей. — Ох, наконец-то!!
Мэй.
Мэй.
Та самая Мэй.
И она, вопреки всем моим ожиданиям...не выглядит как любовница. Не выглядит как тайная девушка. Не выглядит как романтическое «что-то».
Она выглядит как...сестра.
И пока я пытаюсь осознать это — из дома выбегают ещё две.
— Это она?!
— Это ТА САМАЯ?!
— Оскар привёз её?!!
И меня снова хватают за руки, обнимают, разглядывают так, будто я редкая порода животных.
— Я Эди!
— А я Хэтти!
— Мы так рады, что ты приехала!
— Господи, Оскар, она такая красивая!
— Мамаааааааа, они тут!!!
Оскар стоит сбоку. Руки в карманах. Щёки чуть красные.
И впервые за всё это время он выглядит не спокойно, не уверенно, не хладнокровно.
А...смущённо.
Я смотрю на него поверх голов сестёр:
— Ага. Значит... это Мэй, да?
Он сглатывает и тихо, тихо говорит:
— Угу.
Мэй хлопает меня по плечу:
— Ох, не слушай его! Он просто никогда никого не привозил! Мы думали, он вообще робот!
Эди подпрыгивает:
— Да! А он тебе ничего не сказал, да? Он всегда так делает!
Хэтти щурится:
— Ты проспала? Он опять увёз человека, пока тот спал? Классика.
Все трое смеются. Я стою как вкопанная. Шок. Смех. Облегчение. И ярость одновременно.
Поворачиваюсь к Оскару:
— Значит... ты привёз меня... познакомить с семьёй?
— Да.
— А я думала — ты к своей Мэй поедешь.
Он делает шаг ко мне. Сёстры тихо «уууууууууу» тянут в унисон. Я поднимаю подбородок:
— Ты мог сказать.
— Ты бы отказалась.
— Да.
— Вот.
Я смотрю на него. Как он стоит. Как нервничает. Как старается выглядеть спокойным. И мне становится странно тепло. Мэй берёт меня под руку:
— Пойдём, мы тебе покажем, где ты будешь жить ближайшие дни!
Оскар смотрит на меня — долго, молча, с лёгкой надеждой в глазах. И я, делая вид, что всё ещё злюсь, всё равно позволяю Мэй увести меня.
Но проходя мимо него, шепчу едва слышно:
— Ты ещё за это ответишь.
Он тихо улыбается:
— Знаю.
Меня буквально затаскивают в дом — Мэй слева, Эди справа, Хэтти сзади. Они одновременно говорят, смеются, перебивают друг друга, спорят, кто будет показывать комнату.
И тут из кухни появляется женщина.
Николь.
Она красивая. Такая... спокойная, домашняя, мягкая, но с той улыбкой, от которой ты сразу чувствуешь себя желанным гостем.
— Ты — Рената? — спрашивает она с тёплым австралийским акцентом.
Сёстры в унисон:
— МАМ, ЭТО ОНА!!!
И Николь подходит ко мне, берёт мои руки в свои, смотрит так, будто знает меня с детства:
— Добро пожаловать, милая.
И обнимает. Не «легонько», не «вежливо».
А так, как будто я часть семьи уже месяц.
Я даже не успеваю вдохнуть.
Сёстры:
— Мам, она в шоке!
— Мы её чуть не разорвали, дай ей подышать!
— Но она такая милашка, я не могу!!
А Николь только смеётся:
— Девочки, дайте ей секунду. Вы её напугали.
Я выдыхаю, гладя себя по груди:
— Я... мне просто нужно... немного кислорода.
И тут я замечаю Оскара.
Он стоит в коридоре. Оперся о стену. Руки в карманах. Глаза вниз. Так тихо. Так спокойно. Как... маленький?
И я вдруг понимаю: Он дома — и он самый тихий человек в этом доме.
Мэй подскакивает:
— Оскар, ну чего ты стоишь? Иди к нам!
Он поднимает взгляд:
— Я здесь.
— Да мы видим! Но иди сюда!
Эди хватает его за рукав:
— Вот вы видели его таким? Нет! Он молчит!
— Как всегда, — бурчит Хэтти. — Робот включился.
Николь только улыбается, поглаживая его по плечу:
— Девочки, дайте брату вздохнуть.
— Он вздыхает уже двадцать лет, мама.
Я не выдерживаю, прикрываю рот рукой, чтобы не расхохотаться. Оскар бросает на меня взгляд. Узкий. Предупреждающий. Немного смущённый.
А я шепчу ему:
— Ты такой... тихий тут.
— Я всегда тихий, — отвечает он.
— Ага. Особенно когда заставляешь меня играть «правда или действие» и...
Он резко кашляет:
— Рената.
Мэй вскидывает голову:
— РЕНАТА, ЧТО ВЫ ДЕЛАЛИ?
— Н-ничего! — Оскар чуть ли не захлёбывается своим голосом.
— Он покраснел! — Эди хлопает в ладоши. — Он реально покраснел!!
— Мама, смотри! Оскар красный!
Бедный мальчик просто закрывает лицо рукой.
Николь гладит его по спине:
— Девочки, прекратите. Бедный Оскар.
— Мы просто любим его, мам!
— Слишком сильно, — бурчит он.
Я не выдерживаю и прислоняюсь к стене, чтобы не упасть от смеха. Тут Николь берёт меня под руку:
— Пойдём, милая. Я покажу тебе дом.
И бросает сыну взгляд:
— А ты помоги девочкам накрыть на стол.
Сёстры:
— АХАХАХА!
— Оскар, на стол!
— Посуду не разбей, великий пилот!
— Это же не болид, можно и не врезаться!
Оскар закрывает глаза. Видно, что он страдает. Глубоко. Тихо. И я...я счастлива.
Потому что впервые вижу ту часть Оскара,
которую никто в мире не видит: его домашнюю версию. Тихую. Застенчивую. Сёстры — главные. Мама —королева. Оскар — мальчик, который никогда не перекричит этот дом.