20
Николь ведёт меня по дому, и всё вокруг — такое тёплое, домашнее, что я меняюсь внутри буквально на ходу.
Она показывает гостиную, кухню, фотографии, останавливается у каждой мелочи, рассказывает спокойно, мягко, с той маминой теплотой, которая сразу ставит тебя на нужную волну.
— А это... — Николь открывает дверь, — комната Оскара.
Она говорит это так тихо, будто открывает что-то личное, важное.
Я заглядываю внутрь. И да...это очень он.
Симулятор, старый стол, полки с мини-болидами, фотографии с картинга, подростковый беспорядок, аккуратно сложенные журналы, трековые записи на стене...
Я чувствую, как что-то тёплое поднимается в груди.
— Он здесь вырос, — говорит Николь.
— Это... заметно, — отвечаю я, улыбаясь.
— Он был спокойным. Всегда. Сосредоточенным. Девочки у нас шумные, а он... — она смотрит в сторону кухни, откуда слышатся их голоса.
— Он — островок тишины.
Я киваю. Я вижу это. Слышу в каждом движении. Понимаю чуть лучше, чем раньше.
Мы возвращаемся на кухню. Там уже стоит накрытый стол: тёплый хлеб, фрукты, чай. Сёстры сидят блеском в глазах, но тише, чем раньше. Улыбаются, наблюдают. Оскар сидит на стуле чуть боком, опершись локтем на стол, спокойный, тихий — его обычное состояние дома.
Я сажусь рядом. Он незаметно сдвигает ногу ближе к моей.
Мэй первая начинает разговор:
— Рената, откуда ты?
— Из Монако, — отвечаю я.
Эди сразу интересуется:
— Ты там родилась?
— Да.
Хэтти улыбается:
— Это объясняет... — она жестом проводит по моей одежде, — стиль.
Я смеюсь:
— Спасибо.
Оскар молчит, но кидает на меня взгляд —
тот самый тёплый, невесомый.
Мэй спрашивает:
— А как вы познакомились?
Я коротко отвечаю:
— Аэропорт. Рейс задержали. Мы сидели рядом.
Сёстры улыбаются, но спокойно:
— Красиво, — говорит Эди.
— Очень по-нашему, — добавляет Мэй.
Оскар тихо хмыкает, и это звучит как маленький смех — такой, что он обычно прячет.
Николь ставит чай:
— Идеально. Судьба иногда работает очень просто.
Я смотрю на Оскара. Он немного краснеет.
Но не от стыда — а от того, что ему приятно это слышать. И вот в этот момент я понимаю: Это его мир. Его тишина. Его семья. Его место, где он — не пилот, а просто Оскар.
И меня сюда привезли не случайно.
Мы сидим за столом уже минут двадцать,
и разговор в какой-то момент незаметно перетекает в очень... женскую сферу. Мэй спрашивает про Монако — где лучше всего купаться, какие рестораны нравятся, какие места красивые.
Эди интересуется косметикой:
— «А чем ты пользуешься для кожи? У тебя такой блеск...»
Хэтти обсуждает одежду:
— «Эта твоя белая майка? Она идеальная, где ты её купила?»
И всё это — спокойным тоном, без визга, просто тепло, доверительно, как будто мы давно друг друга знаем.
Я отвечаю, смеюсь, делюсь маленькими вещами, рассказываю про Монако, про танцы, про свою учёбу. И девочки — они как три грани одного характера: разные, но похожие.
Тёплые. Открытые. Очень семейные.
Мне с ними легко. И я, если честно, даже немного забываю, что мы вообще в Австралии.
Пока мы говорим...я краем глаза замечаю:
Оскар сидит тихо-тихо, слегка улыбаясь, слушает нас ровно минуту... две...
Потом он кладёт вилку, пьёт воду, медленно встаёт.
Так тихо, что если бы я не смотрела — не заметила бы.
— Куда ты? — спрашивает Николь мягко.
— К себе.
— Устал?
— Угу.
Мэй спокойно кивает:
— Иди. Мы девочками поболтаем.
Он бросает на меня взгляд — короткий, мягкий, чуть смущённый.
В этом взгляде есть всё:
«Я не знаю, как вы выдерживаете эти разговоры», «Я рад, что ты с ними ладишь»,
и «Пожалуйста, спаси меня позже».
— Иди.
Он разворачивается и уходит наверх —
в свою комнату, в ту тихую, вылизанную до идеала территорию, в свой маленький остров спокойствия.
Как будто это — его способ дышать.
И девочки даже не удивляются.
Эди спокойно говорит:
— Он всегда так.
— Всегда? — спрашиваю я.
Мэй улыбается:
— Угу. Когда разговоры становятся «про девочек» — всё, Оскар исчезает минут на тридцать.
Хэтти хмыкает:
— Он не против, просто... не его тема.
— Но он слушал, — говорю я.
Мэй кивает:
— Потому что ты здесь.
Меня пробирает тепло до кончиков пальцев.
Эди подаётся ближе:
— Он очень спокойный, но... когда он кого-то любит, он становится наблюдательным. Не говорит много, но видит всё.
Я тихо улыбаюсь. Понимаю. Слишком хорошо.
Хэтти добавляет:
— А ещё он всегда уходит, когда ему нужно немного тишины. Это не про то, что ему скучно. Просто... он такой.
И я чувствую, как во мне что-то мягко оседает. Понимание. Принятие. Что-то очень правильное. И впервые за утро я вообще не злюсь.
Полтора часа с девочками пролетели как будто десять минут.
Мы поговорили обо всём — про Монако, про учёбу, про танцы, про стиль, про путешествия, про то, каково это — встречаться с пилотом Формулы-1 (они спросили осторожно, без давления).
И всё это время мы сидели за столом в одной компании, но внутри меня была мысль: он наверху. один. в своём мире.
И мне хотелось к нему.
Не чтобы разговаривать. Не чтобы выяснять.
А просто... быть рядом. Я поднимаюсь по лестнице тихо, как будто дом может проснуться (хотя он уже бодрствует целых два часа).
Дверь его комнаты приоткрыта. Я стучу — слегка, почти неслышно.
— Да? — звучит его голос.
Спокойный. Домашний.
Я открываю дверь.
Он сидит на кровати, опершись спиной о стену, длинные ноги вытянуты вперёд,
телефон в руках. Пальцы бегают по экрану — но не так, как в машине.
Легко. Рассеянно. Расслабленно.
Он поднимает голову...и когда видит меня — улыбается.
Не широко. Не демонстративно.
А вот так — мягко, чуть искоса, словно он рад меня видеть и не собирается это скрывать.
— Привет, — говорит он тихо.
— Привет, — отвечаю я, прислоняясь к дверному косяку.
— Они отпустили тебя? — спрашивает он с лёгкой усмешкой.
— Со скрипом, но да.
Он кивает на кровать рядом:
— Иди сюда.
Я захожу, закрываю дверь. Сажусь рядом — не слишком близко, но... достаточно.
Он кладёт телефон на колено. Поворачивается ко мне боком.
— Ты... в порядке? — спрашивает он.
— Я? А ты?
— Я нормально. Просто... шумно.
— Прятался? — улыбаюсь.
— Немного.
Между нами пару секунд тишина. Но она — теплая.
— Ты так хорошо с ними говорила, — говорит он тихо.
— Они очень милые, — отвечаю я.
— Да. Они... такие.
Я слегка наклоняюсь:
— Ты улыбался?
Он моргает:
— Когда?
— Когда увидел меня в дверях.
Он отводит глаза вниз, и я впервые вижу в нём не спокойствие, не уверенность, а что-то... мягкое. Почти застенчивость.
— Возможно, — тихо говорит он.
— Это «возможно» звучит как «да».
— Возможно.
Я толкаю его боком — слегка, играя. Он отвечает таким же мягким толчком,
едва заметным.
И снова смотрит на меня, настолько прямым взглядом, что у меня чуть перехватывает дыхание.
— Я рад, что ты здесь, — произносит он.
— Даже после моей истерики в самолёте?
— Даже.
— Даже после того, что я подумала про Мэй?
— Особенно после этого.
Я приподнимаю бровь:
— Потому что?
— Потому что ты...
Он делает паузу. И говорит чуть тише:
— ...важная.
Я замолкаю. На секунду. На две.
Потом:
— Ты тоже.
Я сижу рядом с ним. Смотрю перед собой, делая вид, что всё спокойно. Но внутри — не спокойно. Совсем.
Он весь день был рядом, но будто дальше, чем обычно. И я тоже — признаюсь честно — злилась. Молчала. Держалась на расстоянии.
И он это заметил.
Слишком хорошо заметил.
Он смотрит на меня пару секунд. Тихо. Пристально.
Это тот самый взгляд, который он делает перед важным манёвром на трассе. Когда всё решает одна мысль.
Потом он кладёт телефон на тумбу. Полностью. Осторожно. Как будто отключает весь мир. И делает маленькое движение: он тянется ближе. Не резко. Не нагло. Не так, как ночью, когда его сорвало.
А... по-настоящему.
Тихо. Продуманно. Уверенно.
Его рука ложится мне на поясницу. Лёгкая, тёплая, медленная. Он подтягивает меня буквально на пару сантиметров.
И я слышу, как его дыхание меняется.
— Рен... — негромко.
— М?
— Не отстраняйся от меня.
Я поворачиваюсь к нему лицом. Он сидит ближе, плечо почти касается моего,
глаза — ровно на уровне моих.
И он говорит тихо: так, что этот голос проходит по коже.
— Ты весь день была чуть... далеко.
— Ты сам виноват, — шепчу я.
— Я знаю.
— Сильно виноват.
— Я знаю.
Он тянется ближе. Сантиметр. Ещё один.
— Просто... — его пальцы мягко скользят по моей талии, — я не люблю, когда ты от меня закрываешься.
Я смотрю на него снизу вверх:
— А ты не думал, что я злюсь?
— Думал.
— И?
— И всё равно хочу тебя ближе.
Он прижимается лбом к моему. Медленно.
Так медленно, что у меня сердце падает куда-то в живот.
Его руки ложатся мне на бёдра. Большие ладони, уверенные. Спокойные — но сдерживающие силу.
— Я скучал, — говорит он.
— Мы были в одном доме, — отвечаю я.
— Ты всё равно была далеко.
Я тихо смеюсь носом:
— Ты сам ушёл.
— Чтобы не мешать тебе.
— А сейчас?
— Сейчас я хочу только одно.
Он наклоняется ближе, его нос касается моей щеки. Меня пробирает дрожь.
— И что же? — шепчу я.
Он выдыхает мне на губы:
— Чтобы ты снова была ко мне... вот так близко.
Его рука ложится на мою поясницу, он слегка подтягивает меня на себя, и вся эта близость — медленная, уверенная, такой Оскар, которого я и боялась, и ждала.
Я тихо касаюсь его шеи пальцами:
— Скажи, что это не только потому, что я тебя сегодня злила.
Он открывает глаза. Смотрит прямо, чётко, уверенно.
— Это потому, что ты — моя.
Тихая пауза.
— И я хочу, чтобы ты была рядом.
Мои губы сами растягиваются в маленькую улыбку:
— Тогда... иди сюда.
Он подтягивает меня ближе — чуть сильнее, чем я ожидала, и я оказываюсь у него на коленях.
Его руки — на моих бёдрах. Тёплые. Надёжные. И да...слишком уверенные. Я кладу ладони ему на плечи, легко, почти без веса.
Он смотрит на меня снизу вверх — тихим, сосредоточенным взглядом, который обычно у него перед стартом. И тут...угу, тут случается предательство века. Его правая рука медленно поднимается выше. На талию. Потом чуть вбок. А в следующую секунду...я умираю.
— Оскар! — я дёргаюсь, едва не падая. — НЕТ!
— М? — делает вид, что не понимает,
и слегка, почти невинно, скользит пальцами мне по боку снова.
— АХ! — я хватаю его за запястье. — НЕ СМЕЙ!
— А ты весь день уходила, — тихо отвечает он.
— Я НЕ—
И он повторяет.
На этот раз чуть сильнее. Я выгибаюсь назад, чуть не падаю с его колен, зверски смотрю на него:
— ОСКАР ПИАСТРИ ПРЕКРАТИ!
Он улыбается. Спокойно. Спокойнее, чем должен.
— Ты уверена?
И снова — дразняще, точечно, двумя пальцами — касание по бокам.
Я взвизгиваю, кидаю руки ему на плечи,
чтобы не упасть:
— ЧТО ЭТО ЗА МЕСТЬ?!
Он чуть приподнимает бровь:
— А кто весь день делал вид, что меня не замечает?
Я вдыхаю, пытаясь сдержать смех:
— Я была занята!
— Я видел.
— Я не отстранялась!
— Ты отодвинулась на целых сорок сантиметров.
— НОРМАЛЬНОЕ РАССТОЯНИЕ!
— Не для меня.
И снова. Чуть сильнее. Я сжимаю его плечи:
— Я УБЬЮ ТЕБЯ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ПРЕКРАТИШЬ!
— Не убьёшь, — спокойно отвечает он.
— Проверим.
— Проверим.
Его руки фиксируют меня на месте, чтобы я не соскользнула, а сама — не дёрнулась слишком резко. И тогда я делаю единственное, что могу: я обнимаю его за шею, прижимаюсь ближе и шепчу ему в ухо:
— Если ты ещё раз меня ущипнёшь...
— М?
— Я буду мстить.
— Обещаешь? — он тихо смеётся.
И крепче прижимает меня к себе:
— Я соскучился.
— Я тоже, — выдыхаю я.
— Вот поэтому... — его ладони ложатся на мою спину, медленно, уверенно,
— ...не отстраняйся больше.
Он держит меня крепко — и в то же время осторожно, будто боится, что я снова исчезну на день. Я ещё пытаюсь отдышаться после его «мести», губы едва дрожат от смеха, пальцы цепляются за его плечи...
И в этот момент он замирает. Тихо. Полностью.
Он смотрит на меня снизу вверх, его глаза поднимаются к моим губам...а потом обратно вверх. И в этом взгляде — решение.
Он не спрашивает. Не ждёт. Не проверяет.
Он просто делает. Его ладони скользят выше — по моей спине, к рёбрам, медленно, тёплыми пальцами, и я чувствую, как он притягивает меня ближе, так, что между нами не остаётся ничего.
Он слегка наклоняет голову, его нос касается моей щеки, и я слышу его дыхание: ровное, сдержанное, но слишком глубокое, чтобы быть спокойным.
— Рен... — шепчет он, голос ниже, чем обычно.
Я не успеваю ответить. Он первый тянется к моим губам. Не резко. Не жадно.
А так, будто наконец-то сломал внутри себя ту тонкую грань, которая весь день удерживала его на расстоянии.
Он касается меня очень медленно — почти изучающе, как будто хочет запомнить каждый миллиметр.
Тёплый. Уверенный. Настоящий.
Я ахаю тихо, руки сами ложатся ему на затылок, и он делает ещё шаг навстречу —
короткий, но сильный.
Теперь он целует так, как будто больше не хочет притворяться спокойным.
Как будто весь этот день он сдерживал себя,
держался ровно, изображал холод, чтобы не выдать, как сильно он на самом деле хотел именно этого.
Его пальцы впиваются в ткань моей одежды,
его дыхание становится теплее, и он тянет меня ближе, чуть подпирая снизу.
Между поцелуями он едва слышно выдыхает:
— Наконец-то...
Что «наконец-то»? — успеваю прошептать.
Ты... рядом.
Он снова прижимает меня к себе, так уверенно, будто боится отпустить. А я улыбаюсь прямо в его губы:
— Оскар...
— М?
— Я никуда не уходила.
Его ладони на моей талии — горячие, цепкие,
и он поднимает меня чуть выше, как будто хочет сделать расстояние между нами совсем смешным.
Его дыхание становится неровным, а поцелуй — уже не мягким, а требовательным, тем, который забирает у меня весь воздух.
Я провожу пальцами по его волосам и слышу его тихий, очень тихий стон, почти неслышный — как будто он пытается сдержаться. Поэтому я, конечно, делаю хуже.
Я чуть отстраняюсь, но ровно настолько, чтобы он заметил.
— Что? — шепчет он, голос низкий, натянутый, руки всё ещё держат меня крепко.
— Что-то случилось?
Я делаю самый невинный взгляд на свете.
— Что-то ты сегодня слишком громкий.
Он моргает. Один раз. Медленно.
— Рената...
— Полон дом людей, — продолжаю я, будто сама не сижу у него на руках, — слышимость здесь хорошая. Ты уверен, что хочешь продолжать?
Он смотрит на меня так, как будто пытается понять: убить меня сейчас или любить ещё сильнее.
— Я пытаюсь, — произносит он,
— быть...
Он выдыхает.
— Тише.
— Тебе идёт.
— Правда? — он поднимает бровь, но руки не отпускает.
— Нет, — улыбаюсь. — Ты выглядишь так, будто сейчас взорвёшься.
Он чуть сильнее сжимает меня за талию —
ровно настолько, чтобы я почувствовала,
что он перестаёт играть в спокойного.
— Рен...
— М?
— Не провоцируй меня.
— Ой, поздно.
Его взгляд темнеет. Он поднимает меня ровно на три сантиметра — и тянет вниз, к себе, так что я тихо выдыхаю у него на губах.
Он почти целует меня снова. Почти.
И вот в самый горячий момент...конечно же...я отстраняюсь. На сантиметр. Может, два.
Он замирает.
— Ты серьёзно?.. — шепчет он.
— Очень.
— Почему?
— Потому что я могу.
Его челюсть двигается — он пытается не выругаться.
— Ты...
— Какая? — наклоняюсь ближе, чуть касаясь его губ.
— Невыносимая, — выдыхает он.
А я улыбаюсь так сладко, будто не я только что довела чемпиона мира по самоконтролю до точки кипения. Он пытается поцеловать меня снова. Я отворачиваю голову в сторону. Совсем чуть-чуть.
— Дом полон людей, — напоминаю я.
— И что? — его голос глуже обычного.
— Тебе не стыдно?
— За что?
— За то, что ты... ну... — я делаю жест рукой на его состояние. Он смотрит вниз.
Потом обратно на меня.
— Это твоя вина.
Я смеюсь в его шею, чувствуя, как он буквально горит подо мной.
— Ты меня убьёшь, — бормочет он.
— Знаю.
— И всё равно продолжаешь?
— А ты всё равно меня держишь.
Он тихо, почти с угрозой втягивает воздух,
его пальцы скользят по моей спине выше.
— Рената...
— Ммм?
— Не исчезай снова.
Я всё-таки наклоняюсь и целую его —
медленно, уверенно, так, чтобы у него пропало желание спорить.
Он держит меня так, как будто я могу исчезнуть в любую секунду. Его ладони горячие, дыхание сбившееся, поцелуй — почти случился, я это чувствовала.
И тут — шаги.
Где-то в коридоре. Два... три... кто-то идёт мимо комнаты.
Оскар каменеет подо мной. Прямо вот так — резко, жёстко, будто кто-то нажал «паузу» на пульте управления пилотом Формулы-1.
Я смотрю на него сверху вниз. Он сидит идеально ровно, даже дышит тише, как будто его сейчас поймают на преступлении вселенского масштаба.
И я, конечно, не выдерживаю. Смеюсь. В голос.
— Ты серьёзно? — шепчу, не в силах сдержаться.
— Тсс! — он шипит так тихо, что это почти мило.
— Господи, Оскар, что ты думал, что сейчас сюда вломится твоя мама?
— Или хуже, — бурчит он.
— Кто хуже?
— Сёстры.
Я начинаю хохотать ещё сильнее. Так, что плечи дрожат. Он пытается держать серьёзность, но я вижу, как его губы дёрнулись.
— Это не смешно, — наконец произносит он.
— Очень смешно.
— Нет.
— Да! Ты сейчас выглядел, как будто увидел жёлтый флаг в спальне.
Он закатывает глаза, но уголок губ поднимается.
— Ты издеваешься, да?
— Немножко, — показываю пальцами «чуть-чуть».
— Немножко? — он поднимает бровь.
— Ну ладно... сильно.
Он вздыхает — тот самый, глубоко раздражённый, но такой милый, который я уже обожаю.
Я снова сажусь ровно, всё ещё на нём. Его руки автоматически остаются у меня на талии.
— Они же ушли, — шепчу.
— Не факт.
— Хочешь проверить?
— Нет.
— А вдруг сейчас зайдут?
— Рената...
Я наклоняюсь ближе, почти касаясь его губ.
— Ты боишься?
— Я не...
— Боишься, — повторяю, цокаю языком.
— Я... — он смотрит на дверь, потом на меня... — не хочу рисковать.
— Ну конечно, — шепчу, почти касаясь его губ. — Чемпион мира по самоконтролю.
Он выдыхает, почти сдавленно:
— Я тебя ненавижу.
— Взаимно, — улыбаюсь. — Но держишь меня всё ещё.
Мы сидим так близко, я всё ещё на его коленях, он держит меня за талию, его дыхание горячее у моей шеи — и я думаю, что вот-вот...
И вдруг — тихий стук.
Не громкий. Не резкий. Такой... вежливый. Почти аккуратный.
Мы замираем оба. Я — с открытым ртом. Он — с руками на моей талии. Тишина такая густая, что можно резать ложкой.
— ...кто это? — шепчу.
— Надеюсь, никто, — так же тихо отвечает он.
Но стук повторяется. Ещё раз. Чуть настойчивее, но всё ещё мягко.
Я слезаю с него, как можно быстрее, и у меня ощущение, что я бегу марафон: волосы растрёпаны, дыхание сбитое, губы — ну явно мы целовались, и майка немного перекосилась.
Оскар сидит на кровати, как будто его застали в преступлении века, волосы взъерошены, губы чуть припухшие... Он выглядит так виновато, что мне хочется засмеяться.
— Я открою, — шепчу.
— Только... приведи себя в порядок, — так же шепчет он, взглядом указывая на мои волосы.
— Твой косяк, между прочим, — отвечаю.
— Спорить не буду.
Я приглаживаю волосы ладонью, стараюсь выглядеть нормально, выдыхаю и открываю дверь.
На пороге стоят Мэй, Эди и Хэтти.
Все трое красивые улыбчивые и моментально
оценивают моё состояние.
Мэй приподнимает бровь. Эди закусывает губу, чтобы не рассмеяться. Хэтти делает вид, что смотрит куда угодно, только не на мою растрёпанную майку.
— Э... привет, — говорю я, пытаясь выглядеть минимально живой.
— Мы не помешали? — спрашивает Мэй тоном, который точно значит «мы знаем, что помешали».
— Нет! Нет-нет-нет. Всё хорошо.
— Ага, — протягивает Эди, глядя мне прямо в глаза. — Ты уверена?
— Абсолютно.
Из комнаты доносится тихий звук — Оскар прочищает горло. Три пары женских глаз одновременно метнулись через моё плечо. Там сидит Оскар...взъерошенный красный с видом «я не делал ничего плохого».
Эди тихо прыскает.
— Мы хотели позвать тебя к чайку с мамой, — говорит Мэй, всё ещё с улыбкой «я вас видела».
— И тортик есть, — добавляет Хэтти.
— И Cloud, — сообщает Эди. — Она скучает.
Я разворачиваюсь к Оскару. Он делает жест подбородком: иди.
Я снова к девочкам:
— Конечно, я сейчас.
Мэй кивает:
— Мы подождём тебя внизу.
Они уходят — как нормальные люди, а не как лавина хаоса.
Дверь закрывается.
Я поворачиваюсь к Оскару. Он сидит, опершись локтями на колени, и закрывает лицо ладонями.
— Ну? — улыбаюсь я. — Выглядел мы... как будто занимались чем-то ужасным?
— Да, — хрипло отвечает он.
— А мы?
— Да, Рен.
— Хочешь, чтобы я соврала?
— Очень.
Я смеюсь и подхожу к нему. Он тянет меня за руку, притягивает к себе ближе, целует мою ладонь и шепчет:
— Они точно всё поняли.
— Конечно, — улыбнулась я. — Но они хотя бы постучали, а не ворвались.
Он тихо смеётся, закрывает глаза и кладёт голову мне на живот.
— Это катастрофа, — бормочет он.
— Твоя семья чудесная.
— Это и есть катастрофа.
Я глажу его по волосам, а он тихо, почти нежно, прижимается ко мне.
— Иди вниз, — говорит он. — А то они решат, что я тебя удерживаю силой.
— Ну, вообще-то...
Он поднимает голову:
— Рената.
— Ладно-ладно. Иду.
Я выхожу и спускаюсь вниз, а за спиной слышу, как он выдыхает:
— Господи, спаси меня...