10
Я проснулась не просто медленно — а так, будто меня всю ночь кто-то собирал заново. Тело ломит... приятно. Ноги вообще, кажется, забыли, как функционировать. Спина ноет от того, что я половину ночи провела...ну, явно не в позе звезды.
Я застонала тихо, переворачиваясь на бок, и только тогда поняла, что я не одна.
Оскар лежал рядом. На спине. Подушка чуть смята, волосы взъерошены (и да, это моя работа). И — что самое главное — он уже не спал.
Телефон в руке, палец двигается по экрану, но глаза... глаза смотрят не туда.
Он смотрел на меня.
С того самого момента, как я шевельнулась.
И как только я открыла глаза, он опустил телефон на живот и сказал своим утренним, хрипловатым голосом:
— Доброе утро.
Я ещё раз попыталась повернуться...и мышцы спины тут же напомнили, сколько раз меня вчера кто-то прижимал к дивану.
— Ааауч... — вырвалось у меня.
Оскар приподнял бровь:
— Это я?
— Кто же ещё? — проворчала я.
Он усмехнулся. Не широко. Тонко. Тихо. Но это была его улыбка — та, редкая, которую я видела только поздними ночами. Я уткнулась носом в его плечо — не из романтики, а чтобы скрыть своё утреннее лицо.
— Ты давно не спишь? — спросила я, уже зная ответ.
— Не особо.
— Почему не разбудил?
— Ты храпела.
— Я не храплю!
— Угу.
Он специально это сказал. Я подняла на него голову — и увидела, что он снова прячет улыбку.
— Ты ужасный, — сказала я.
— Ты громкая, — ответил он.
— Ты меня вчера чуть не уничтожил.
— Взаимно.
Я фыркнула, устроившись на его запястье, где я видела следы моих ногтей. Опа.
Опа-опа.
— Это... я? — спросила я, трогая красную царапинку.
— Угу.
— Сильно больно?
— Нет. Нормально.
— Привыкай.
— Уже привыкаю.
Я замолчала, прикрыв глаза, потому что под его ладонью, которая легла мне на талию, я растаяла сильнее, чем от любого кофе.
Он осторожно провёл пальцами по моей спине, словно изучал каждый изгиб, и сказал:
— Ты очень крепко спала.
— Я вымоталась, — пробурчала я.
— Я в курсе.
Тон. Интонация. Этот спокойный, тёплый, тихий Оскар...он опаснее всех.
Я подняла на него взгляд.
— Что читаешь? — кивнула на телефон.
Он перевернул экран ко мне — и там были...
сообщения. От какого-то «Nico»
(я так понимаю Ник?)
«Ну как?»
«Ты жив?»
«Ты наконец-то сделал ЭТО или ещё мучаешься?»
«Если ты всё ещё держишь себя в руках, то я еду к тебе с монтировкой.»
Я застыла. Он выключил экран, будто ничего не было.
— Н-ничего интересного, — сказал он.
Я улыбнулась в подушку. Очень медленно. Очень довольная.
— Оскар...
Он:
— Мм?
— Ты... кому-то писал про меня?
Он откинулся назад, закрыл глаза на секунду
и выдохнул:
— Не начинай, Рената.
— Ааааа, так значит ДА!
Он повернулся на бок и прижал меня к себе ближе — так близко, что я полностью оказалась под ним.
— Перестань, — сказал он тихо, но с этой утренней угрозой «я сейчас опять начну».
— Я просто спрашиваю.
— Угу.
— Я видела.
— Рената.
— Значит, ты хвастался.
— Нет.
— Ага.
— Я не хвастаюсь.
— Конечно-конечно.
Он чуть прикусил мою нижнюю губу — совсем легко. Предупреждающе.
— Ты проснулась пять минут назад и уже меня выводишь, — сказал он.
— Привыкай, Оскар.
Он:
— Уже привыкаю.
И потянул меня к себе за талию так, что я оказалась полностью на нём.
— Иди ко мне, — тихо сказал он.
Я легла на его грудь, слушая его сердце — ровное, спокойное.
Слишком спокойное. После вчерашнего.
Я подняла голову:
— Ты всегда такой?
— Какой?
— Такой...мягкий по утрам?
Он открыл глаза, провёл пальцами по моему виску и сказал:
— Только с тобой.
Я всё ещё лежала на его груди, когда он провёл рукой по моим волосам — вниз, затем обратно вверх. Медленно. Так, как будто утром он был не гонщик, а чистая опасность.
Я подняла голову и увидела его взгляд — тот самый мягкий, спокойный, но внутри — огонь от вчера.
— Ты смотришь на меня, как будто собираешься снова... — начала я.
Он выгнул бровь:
— Угу.
— Я не успею подготовиться морально.
— Успеешь.
— Я нет.
— Угу.
— Перестань угукать!
Он чуть улыбнулся. Медленно наклонился и поцеловал меня в шею. Ниже. Чуть рядом с ключицей. Там, где у меня всегда мурашки.
— Перестану, — прошептал он на коже, — когда перестанешь дразнить.
— Никогда, Оскар.
— Я знаю.
Он снова поцеловал. Медленно, лениво, утренне.
Не так, как вчера — спокойнее, но более... близко.
Я захрипела смешок:
— Ты утром опаснее, чем вечером.
— Угу.
— Оскар!
— Что?
— Ты делаешь это специально!
— Да.
Я ткнула его в нос. Он поймал мою руку,
поцеловал ладонь и спросил спокойно:
— Ты будешь завтракать?
— Я вообще могу не вставать.
— Нет. Вставай.
— А кто меня заставит? — я вскинула брови.
Он поднялся, подхватил меня за талию и поставил на пол, как котёнка.
— Я.
— Это незаконно.
— Ты лёгкая.
Он повернулся и пошёл на кухню, а я стояла полусонная, босая, в его футболке, и пыталась понять, как мой мозг ещё работает.
Я пошла за ним.
Он поставил чайник, переложил меня вперёд на грудь, и сказал:
— Будешь яйца или крекеры?
— Буду тебя.
Он замер.
Я сидела на столешнице, болтала ногами, а он серьёзно готовил омлет. Слишком серьёзно.
Он поставил тарелку передо мной.
— Ешь, — сказал он.
— Не хочу.
— Надо.
— Я уже поела.
Он посмотрел на меня с подозрением:
— Когда?
И вот тут моя гениальная, абсолютно неприличная, идиотская мысль
родилась сама. Я наклонилась к нему ближе, улыбнулась,
и шепнула максимально невинным голосом:
— Я поела своих детей.
Он замер. Полностью. Как статуя в Рио де Жанейро.
— ...
— ...что? — спросил он тихо.
Я уже сгибалась пополам от смеха. Серьёзно.
У меня живот заболел.
— Оскар, ну! Думай!
Он моргнул. Раз. Два. Три.
— ...
— Рената.
— Ммм?
— Пожалуйста.
— Что?
Он поставил нож на стол. Положил ладони по обе стороны от меня. Смотрел прямо в глаза.
— Ты сейчас серьёзно сказала, что...
— Да
Я снова расхохоталась.
Он провёл рукой по лицу. Медленно. Потом по волосам — это движение, когда он реально не понимает, что со мной делать.
— Ты... — он выдохнул. — Ты болеешь.
— Да.
— Это ужасно.
— Очень.
Я схватила его за худи, всё ещё качаясь от смеха.
— Оскар...
— Я не слышал этого.
— Слышал
— НЕ слышал.
— Слышал.
Он наклонился, прижал мне колени ладонью,
чтобы я не падала от смеха.
— Рената...
— Ммм?
— Если ты ещё раз скажешь такую хрень с утра...
— То что?
Он наклонился ближе, до смешного близко,
и тихо, хрипло прошептал:
— Я тебя заставлю замолчать по-другому.
И вот тут я уже не смеялась. Вообще.
— Не смей краснеть, — сказал он, увидев моё лицо.
— Поздно...
Я закрыла глаза, потому что он смотрел слишком... так. Но он только взял вилку,
сунул мне в руку и сказал:
— Ешь.
— Я уже...
— Рената!
— Ладно!
Я всё ещё хихикала, а он стоял напротив,
руки скрестив, но с видом человека, который 100% сожалеет, что связался с такой психопаткой.
Но ему нравилось. Я это видела.
Он тихо сказал:
— Больше так не шути.
— Почему?
— Я чуть не умер.
— Ну хоть не голодный умер бы.
Он закрыл глаза.
— Господи...
И отвернулся, но плечи выдали — он улыбался.
Оскар всё ещё стоял ко мне спиной, будто собирался переосмыслить свою жизнь после моей «шутки». Плечи напряжённые...
и смешно дрожат от скрытого смеха.
Он пытался выглядеть спокойным. Безуспешно.
Я ела омлет, болтая ногами, наблюдала, как он открывает холодильник, закрывает его,
облокачивается о столешницу и глубоко вздыхает.
— Ты мне жизнь сокращаешь, — сказал он наконец.
— Я тебя оживляю.
— Угу.
— Не угукай мне.
— Перестань говорить... такое.
— Я культурная девушка.
— С завышенной самооценкой.
— Спасибо.
Он повернулся, прислонился к столешнице,
скрестил руки на груди — и смотрел на меня так...как будто размышлял, куда меня отправить: в тюрьму или к себе в кровать обратно.
Я подмигнула.
— Чего? — спросил он, хмурясь.
— Ничего. Просто ты красивый.
Он моргнул.
Раз.
Два.
Три.
— Рената... — проговорил он медленно.
— Да?
— Не начинай.
— Уже поздно.
Он подошёл ближе и забрал у меня вилку.
Наклонился, положил руки по обе стороны от меня, запирая меня на столешнице.
— Ты встанешь?
— Нет.
— Встань.
— Заставь.
Он закрыл глаза. Сильно. Будто молился богам терпения.
— Ты... — выдохнул он, — ...сложно переносишься утром.
— Так возьми ручную кладь.
Он открыл глаза — и это был взгляд «я её придушу, но потом поцелую».
Он чуть отодвинулся, взял стакан с апельсиновым соком, поставил рядом.
— Пей.
— Я хочу кофе.
— Пей сначала сок.
— Ты как мама.
— А ты как ребёнок.
Я сделала большой глоток — и тут же поперхнулась, засмеявшись. Оскар протянул руку, легко провёл большим пальцем по углу моих губ. Я застыла.
— Ты — катастрофа, — сказал он тихо.
— А ты меня любишь.
— Угу.
Я чуть не выронила стакан.
— Стоп. Что?
Он моргнул.
— Что?
— Ты сказал «угу» в ответ на «любишь».
— Я сказал просто «угу».
— НЕТ!
— Рената...
— Это признание!
— Это не признание.
— Это ПОЛУПРИЗНАНИЕ!
— Перестань.
Я сползла со столешницы и подошла к нему вплотную.
— Оскар?
— Ммм?
— Ты точно уверен, что хочешь взять меня на Гран-при?
Он посмотрел на меня долго. Медленно. Слишком внимательно.
Потом сказал:
— Более чем.
Я зависла.
— Ты... серьёзно?
— Угу.
— Это... ты понимаешь, что там будут камеры?
— Я не веду тебя к камерам.
— Тогда куда?
— Ко мне.
Он сказал это так спокойно, так уверенно, что у меня по спине пробежали электрические мурашки.
Я уставилась на него, на его спокойные глаза, на уверенную линию челюсти.
— Почему? — почти прошептала я.
Он подошёл ближе, взял мою ладонь и положил её себе на грудь. Там, где сердце.
— Потому что я хочу, чтобы ты была рядом.
— На гонке?
— Вообще.
Мой мозг умер. Сгорел. Взорвался.
— Ты... — я сглотнула. — Ты знаешь, что говоришь?
— Да.
— И ты подумал об этом?
— Да.
— Но...
— Перестань сомневаться за меня, — сказал он мягко.
Он чуть наклонился, коснулся моих губ своим лбом и тихо добавил:
— Поедешь?
Я улыбнулась.
— Конечно, поеду.
Он выдохнул. И это был лучший звук на свете.
После завтрака Оскар ушёл в спальню, и я услышала характерный звук молнии чемодана.
О-о-о. Началось.
Я, естественно, пошла смотреть. Ну а что — ему помощь нужна. Моральная. И психотерапевтическая.
Он стоял у открытого чемодана, скрестив руки на груди, как будто перед ним был не набор одежды, а бомба замедленного действия.
Несколько футболок. Пара худи. Джинсы. Шорты. Идеальный минимализм. Идеальная скука.
— Оск... — я прислонилась к двери и улыбнулась. — А где секси наряды?
Он медленно повернул голову. Очень медленно.
С тем самым взглядом «ты опять».
— Какие?
— Ну... — я подошла ближе, — журнал Playboy, только наоборот. Мужская версия. Где всё это?
Он моргнул.
— Рената.
— Да?
— Нет.
— Да-да. Покажи мне хотя бы одну рубашку, которую можно назвать грязно-соблазнительной.
— Я не ношу «грязно-соблазнительные» рубашки.
— Оскар, ты гонщик Формулы-1, а не библиотекарь.
Он отвёл взгляд, но угол его губ дрогнул.
— Мне нормально и так.
— Тебе — да. А мне что смотреть?
Он слегка наклонил голову вбок:
— На меня.
Опа. Опа-опа. Вот это уже был флирт.
Я шагнула ближе.
— Сейчас пытаешься меня заткнуть?
— Угу.
— Не выйдет.
— Уже вышло.
Он тихо ухмыльнулся. Коротко. Тонко. Но это была именно та ухмылка — с ямочкой на одной щеке, которую я видела только когда он был расслаблен. Настоящий Оскар. Не гонщик.
Не «угу». Мой.
— Ты такой милый, когда улыбаешься, — сказала я, тронув его худи.
Он:
— Перестань.
— Почему?
— Я не милый.
— Ты милейший.
Он закатил глаза. Но я увидела его ямочку.
Именно то, что хотела.
Я села рядом с чемоданом, взяла в руки его стопку футболок.
— Это что?
— Футболки.
— Скука.
Я бросила их обратно.
Достаю следующее:
— Это?
— Шорты.
— Тоже скука.
Бросаю.
Он хмурится. Но тепло. Сдерживая смех.
— Рената...
— Ммм?
— Не трогай мои вещи.
— Тогда покажи что-то интересное.
— Всё интересное — на мне.
Я зависла. Мгновенно. Зависла как Wi-Fi в тоннеле.
— Оскар...
— М?
— Ты... это... так... не говори.
— Почему?
— Потому что... так... я...
— Я знаю.
Он подошёл ближе и забрал футболку из моих рук. Но не отстранился. Остался рядом.
Настолько рядом, что я чувствовала его запах — свежий, чистый, чуть сладкий.
— Хочешь помочь? — спросил он спокойно.
— Да.
— Не мешай.
— Не могу.
Он снова ухмыльнулся. Ямочка. Моя смерть.
Я покачала головой:
— Тебе нужно больше ярких вещей.
— Мне достаточно тебя.
Я чуть не упала лицом в чемодан.
— Оскар, ты...
— Что?
— Ты меня... убиваешь.
Я хихикнула, а он наконец вздохнул, сел рядом со мной и тихо сказал:
— Правда хочешь помочь?
— Да.
— Тогда скажи, что мне взять.
Я посмотрела на его чемодан. Потом на него.
Потом на чемодан. Потом снова на него.
— Себя.
Он закрыл глаза. Так медленно. Так обречённо.
И тихо рассмеялся. Настояще.
Его плечи дрожали от смеха,
голос стал мягким:
— С тобой невозможно, — сказал он, потянув меня ближе.
— Но тебе нравится.
— Да.
Он притянул меня за талию, поцеловал в висок — быстро, как будто мы сто лет вместе.
— Ладно, — сказал он, уже спокойнее. — Собирайся. У нас через два часа выезд.
— Хм... а если я не успею?
— Я подожду.
— Всегда?
Он посмотрел прямо в глаза. Серьёзно.
— Всегда.
Мы вышли из его квартиры, он запер дверь,
кинул ключи в карман худи и спокойно сказал:
— Поехали к тебе.
Поехали к тебе. Звучало так буднично,
как будто он каждый день забирает меня домой после ночёвок.
Мы дошли до машины — он открыл передо мной дверь, как всегда. Я залезла, он сел рядом, спокойно выехал на улицу, держа руку на коробке передач, а вторую — на моей ноге.
Будто это абсолютно нормально.
Мы зашли в мою квартиру — и я сразу бросилась к шкафу. Потому что я знаю себя.
И я знаю, что всё, что мне нравится, Оскар увидит впервые.
И я уже предвкушала его реакцию
Он встал у двери спальни, облокотился о дверной косяк, руки в карманах худи, лицо спокойное, как будто он просто наблюдает за природой.
Вот только природа сейчас собиралась надеть платья, которые едва существовали.
Я открыла шкаф. Достаю первое платье.
Красное. Короткое. Тонкие бретели. Корсет. Длина: «ниже пояса — по желанию, но обычно нет».
Оскар замер.
— Это ты возьмёшь? — спросил он ровно.
— Да, — улыбнулась я.
Я достаю второе. Белое. Открытая спина.
Юбка, которая скорее похожа на ленточку.
Выше колена. Гораздо выше колена.
Он завис. Откровенно завис.
Даже не моргнул.
— Рената...
— Ммм?
— Куда это?
— На Гран-при.
— На моё?
Я оглянулась через плечо и сказала абсолютно невинно:
— Да.
Он медленно провёл рукой по лицу.
Медленно. Как будто пытался вернуть себе кислород.
Я достала третье — чёрное, блестящее, с вырезом, который по идее должен прикрывать грудь, но... не справлялся.
Он сделал вдох. Затянулся.
Как будто собирался нырять.
— Рената, — сказал он так спокойно, что было ясно: внутри он уже кричит.
— Да, Оскар?
— Это не одежда.
— Это платье.
— Это... — он провёл рукой в воздухе, — ...намёк на платье.
Я рассмеялась. Он не рассмеялся. Он был в ШОКЕ.
Дальше я вытащила каблуки.
12 сантиметров. Тонкая шпилька. Цвет — розовый металлик. Шнуровка до колена.
Он медленно поднял взгляд.
— Ты что, на это ходишь?
— Да.
— Добровольно?
— Да.
Он прошёл в комнату полностью, встал рядом со мной, взял один каблук в руку, как будто держал оружие преступления.
— Тебе не больно?
— Нет.
— Мне больно просто смотреть.
Он поставил каблук обратно и прикоснулся к моему плечу.
— Ты понимаешь, — сказал он тихо, — ...что если ты наденешь это...
Он указал на красное платье.
— ...я не смогу работать.
— Это моя цель
— Рената...
— Ммм?
— Я... тебе серьёзно.
Он сглотнул.
— Надень что-то... нормальное.
— Это и есть нормальное.
Он закрыл глаза. Реально закрыл. Сжал пальцами переносицу.
— Господи...
Я подошла ближе. Положила руку ему на грудь.
Медленно.
— Тебе не нравится?
Он открыл глаза. Смотрел на меня минуту.
Очень внимательно. Очень честно.
— Мне нравится слишком.
У меня вырвался смешок:
— Это жалоба?
— Это предупреждение.
Я подняла чёрное платье рядом с его лицом.
— Вот это надену в паддок.
Он потерял воздух. Серьёзно.
Просто перестал дышать.
— Нет.
— Да
— Нет.
— Да.
Он подошёл так близко, что я почувствовала его дыхание на губах.
— Ты хочешь, чтобы я там сошёл с трассы? — спросил он.
— Немного.
— Рената...
Он провёл рукой по моим волосам, затем по щеке, остановился на подбородке.
— Надень каблуки.
— И платье?
— ...
Он выдохнул.
— Платье тоже.
— Хотел бы ты меня спрятать?
— Угу.
— Но не спрячешь.
— Знаю.
Он улыбнулся. Не ухмыльнулся. Не криво. А мягко.
— Собирай, — сказал он тихо.
— Ты уверен?
Он посмотрел на все платья. На каблуки.
На меня.
— Нет.
— Значит, беру всё.
— Рената!..
— Уже положила
Он закрывает чемодан и тихо, обречённо говорит:
— Это будет катастрофа.
Я подошла, поцеловала его в щёку и прошептала:
— Это будет весело.
Он медленно повернул голову ко мне,
тонкая улыбка тронула угол его губ,
и он прошептал:
— Ты меня убьёшь на этом Гран-при.
— Постараюсь
Мы вышли из моей квартиры с чемоданом,
который теперь гремел как набор боеприпасов.
Оскар нес его сам — молча, видимо, мысленно прощаясь со своей нервной системой.
Он открыл мне дверь машины,
сел за руль, и мы поехали в сторону аэропорта.
Снаружи — обычное утро в Монако. Внутри машины — необычное напряжение.
Я сидела, поджав ноги, его худи на мне висело чуть ниже колен, и его рука время от времени ложилась мне на бедро, будто он даже не замечал, что делает это.
— Ты уверена, что всё взяла? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги.
— Ты сомневаешься?
— Да.
— Правильно.
Он хмыкнул, чуть улыбнувшись уголком губ.
Та самая ямочка выглянула — и я почти забыла, как дышать.
~
Когда мы приехали, я ожидала хаос.
Камеры. Толпы. Беготню.
А меня привели в небольшой, абсолютно пустой VIP-терминал, где стоял огромный белый джет, с логотипом McLaren на хвосте.
Я застыла.
— Это...
— Наш, — сказал Оскар, будто говорил о чайнике на кухне.
— Наш?
— Угу.
Я повернулась:
— Ты просто так casually преподносишь мне самолёт?
— Да.
— ТЫ больной?
— Немного.
Он взял мою руку и повёл к трапу. И я почувствовала — он не просто держит.
Внутри джета всё было... слишком красиво. Кожа. Теплый свет. Длинные диваны.
Мини-кухня. Огромные кресла, как в бизнес-классе, только больше. А в одной зоне — полноценная кровать.
Я на секунду зависла. Оскар заметил.
— Не смей.
— Что? Я просто смотрю.
— Я знаю, что ты думаешь.
— Ничего такого.
— Ложь.
Мы сели рядом. Он пристегнул ремень, откинулся назад, закрыл глаза на секунду. Я смотрела на него. Тихо. Спокойно. Как будто наконец можно дышать.
И вдруг он сказал:
— Ты волнуешься?
Я вздрогнула. Он даже не смотрел на меня. Просто знал.
— Немного, — призналась я.
— Почему?
— Китай. Гран-при. ...Ты.
Он открыл глаза. Повернулся ко мне. Медленно положил ладонь мне на колено, провёл пальцами по коже.
— Я рядом.
Тут же голос ниже.
— Всю дорогу.
Я сглотнула.
— Ты... всегда такой?
— Какой?
— Такой... внимательный?
— Нет.
Он наклонился, убрал прядь волос с моего лица, коснулся пальцами моей щеки.
— Только с тобой.
Я чуть не расплавилась.
Самолёт начал движение, стук колёс, плавный набор скорости.
Я сжала подлокотник. Не то чтобы я боялась самолётов — просто...это был его самолёт. И его рука была слишком близко.
Он заметил. Конечно.
Положил ладонь поверх моей. Большая. Тёплая. Уверенная.
— Расслабься, — сказал он тихо.
— А ты нервничаешь?
— Нет.
— Совсем?
— Абсолютно.
В этот момент самолет резко поднял нос, и я автоматически прижалась к нему ближе. Он ухмыльнулся.
— Угу.
— Это был случайный рефлекс!
— Угу.
— Оскар!
— Мне нравится.
Остальные сотрудники спали в отдельной зоне. Мы — вдвоём в мягком освещённом салоне.
Я вытянула ноги на кресле, он — бросил плед мне на колени. Сам сел ближе, чем нужно.
Слишком близко.
— Ты... не хочешь спать? — спросила я.
— Нет.
— Почему?
— Хочу смотреть на тебя.
Я чуть не задохнулась.
— Ты так не шути.
— Я не шучу.
Он медленно взял мою руку, переплёл пальцы с моими. И... всё.
Никаких игр. Никакого давления. Просто тёплое, тихое, домашнее «я рядом».
— У тебя... тёплые руки, — сказала я глупо.
— М-м.
— И лицо красивое.
— Угу.
— И нос милый.
Он открыл глаза:
— Перестань.
— И губы...
Он подался ближе:
— Рената.
Я тихо рассмеялась, повернулась к окну:
— Посмотри, какие облака...
— Неинтересно.
— Ты ребёнок.
— Угу.
Я повернулась обратно — и увидела, как он смотрит на меня в мягком жёлтом свете прожектора, со спокойной уверенностью,
со своим тихим желанием, без лишних слов.
— Почему ты так на меня смотришь? — спросила я.
— Не знаю.
— Врёшь.
— Да.
Он наклонился ближе, поцеловал меня в висок — долго. Тепло. Не спеша.
— Спи, — прошептал он.
— А ты?
— Я подержу тебя.
И он действительно держал. Пока я медленно засыпала, его рука на моей талии, его дыхание у моей шеи.
И я заснула с мыслью: я влюбляюсь в этого тихого психопата.