Глава 11
Глубины и тени
Обучение нырянию проходило на тихом, защищенном от течения рифе. Аонунг, вопреки ожиданиям, не кричал и не язвил. Он методично, почти терпеливо, показывал Ло'аку и Нетейаму, как группироваться при падении, как смягчать удар о воду и сразу разворачиваться для всплытия.
— Не бойся воды, — говорил он Ло'аку, который после десятой попытки уже синел от холода и усталости. — Она тебя держит. Доверься ей. Падение — это не провал. Это часть движения.
Ривайя, наблюдая с Циреей и Кири с плоского камня, ловила себя на мысли, что видит в Аонунге черты Тоновари — ту же сдержанную силу, тот же упор на суть, а не на форму. Он выполнял обещание, данное отцу, и делал это серьезно.
Нетейам, более осторожный и вдумчивый, схватывал быстрее. После третьего удачного «контролируемого падения» он даже слабо улыбнулся, кивая Аонунгу в знак благодарности. Аонунг в ответ лишь коротко кивнул, но Ривайя заметила, как тень одобрения мелькнула в его глазах.
Пока мужчины занимались, Цирея учила Кири и Ривайю (под предлогом, что «все должны уметь») распознавать съедобных моллюсков по едва заметным узорам на раковинах. Ло'ак, выбравшись передохнуть, сидел на камне рядом, и его взгляд то и дело возвращался к Цирее. Когда она, смеясь, уронила особенно скользкого моллюска, и тот пополз к краю камня, Ло'ак поймал его быстрым движением, почти не глядя.
— Держи, — сказал он, протягивая ей. — Кажется, он еще хочет пожить.
Цирея вспыхнула, взяла моллюска, и их пальцы на мгновение соприкоснулись.
— Спасибо. У тебя... быстрая реакция.
— В лесу приходится быть быстрым, — ответил он, и в его голосе впервые не было защитной колючести, а лишь легкая грусть по дому.
Ривайя и Кири переглянулись. Кири чуть заметно улыбнулась, как будто чувствовала то, что не было сказано словами.
После тренировки все разошлись. Ривайя направлялась к своему мару, когда услышала за спиной мягкий голос:
— Ривайя, подожди минутку.
Это был Нетейам. Он подошел, вытирая полотенцем из плотных листьев мокрые волосы.
— Я хотел сказать спасибо. За... за спокойствие. И за то, что вчера заступилась. Не всем здесь это свойственно, — он кивнул в сторону, где скрылся Аонунг.
— Он сложный, но не злой, — сказала Ривайя. — И ты сегодня отлично справился. Твоя сестра, Кири... у нее особый дар. Она чувствует воду, да?
Нетейам насторожился, но затем кивнул.
— Да. Всегда была... иной. Даже среди нашего народа. Она благодарна Цирее. И тебе.
Они говорили еще пару минут о простых вещах — о разнице солености воды, о прибрежных растениях. Нетейам оказался внимательным слушателем и задавал умные вопросы. Ривайя, увлеченная, даже не заметила, как из-за угла ближайшего маруи вышел Аонунг. Он замер, увидев их. Его лицо, только начавшее оттаивать, снова стало каменным. Он увидел, как Ривайя улыбается в разговоре, как Нетейам наклоняется к ней, чтобы лучше рассмотреть раковину в ее руках.
Аонунг не сказал ни слова. Развернулся и ушел, но его уход был резким, заметным. Ривайя почувствовала чей-то взгляд и обернулась, но увидела лишь мелькнувший в проходе хвост. Что-то неприятно кольнуло ее внутри. Ревность? Нет, это было глупо. У них ведь ничего нет. Только договор.
Вечером в их семейном маруи царила теплая, немного грустная атмосфера. Отец, вернулся с дальнего промысла и принес свежее мясо редкой глубоководной рыбы. Он был молчаливым гигантом с руками, покрытыми шрамами от снастей и клыков, но его глаза, когда он смотрел на детей, светились тихой любовью.
— Ешь, дочь, — сказал он, положив Ривайе самый жирный и нежный кусок. — Ты стала тоньше. Много забот.
— Спасибо, отец, — улыбнулась она. — Как прошел промысел?
— Море щедрое, но настороженное, — ответил он. — Рыба уходит от привычных троп. Как и наши новые... гости. — Он посмотрел на Ротхо. — Ты учишь старшего сына?
— Стараюсь, — кивнул Ротхо. — Он, Нетейам, не глуп. Учит быстро. В отличие от его брата.
— Упрямство — тоже сила, если его направить, — мудро заметил отец. Он помолчал, глядя на пустое место за столом, где когда-то сидела его жена. Глаза его стали влажными. — Мать ваша... она всегда говорила, что упрямство Ривайи сродни морскому течению — его не остановить, можно только плыть вместе с ним.
Ривайя и Ротхо переглянулись. Мать умерла семь лет назад от редкой болезни , которую не смогли вылечить даже травы Ронал. Ее не стало тихо, во сне, и с тех пор в маруи всегда чувствовалась ее тихая, любящая пустота.
— Я ее почти не помню, — тихо сказал Ротхо. — Только... как она пела, когда плела сети.
— А я помню, как она учила меня различать звезды, — сказала Ривайя, глотая комок в горле. — Говорила, что каждая звезда — это дух великого воина или мудрой Тсахик, который смотрит на нас и помогает найти путь.
Япто положил свою большую руку поверх ее руки.
— Она гордилась бы тобой. Обоими. И твоему будущему... она бы одобрила. Аонунг — хороший воин. Сердце у него... правильное. Просто тяжелое.
После ужина Ривайя вышла подышать. На краю платформы, прислонившись к столбу, она увидела знакомую фигуру. Аонунг стоял, глядя на воду, его профиль был четким в лунном свете.
Она хотела было уйти, но он, не оборачиваясь, сказал:
— Я знаю, что ты там. Можно не прятаться.
Ривайя вздрогнула и сделала несколько шагов вперед.
— Я не пряталась. Просто... думала.
— О чем? — он повернулся к ней. Его лицо в полумраке было не таким закрытым.
— О матери. О будущем. О том, как все сложно.
Он кивнул, как будто понимая.
— Мой отец говорил с твоим сегодня. О традициях. О том, что мы должны... найти общий язык быстрее. Для спокойствия клана.
— А что ты думаешь? — осмелилась спросить она.
Аонунг долго молчал.
— Думаю... что тебе легко находить общий язык с другими. Даже с лесными. С Нетейамом, например.
В его голосе прозвучал тот самый неприятный, колючий оттенок, который она услышала утром.
— С Нетейамом? Мы просто говорили о ракушках и воде, — удивилась Ривайя, но внутри что-то екнуло. Он это видел. И ему не понравилось.
— Неважно, — он отмахнулся, но напряжение не ушло. — Просто... я не привык, что... что кто-то, с кем меня связали, может так свободно... — он запнулся, не в силах подобрать слово.
— Общаться с другими? — закончила за него Ривайя. Внезапно ее осенило. Он ревновал. Глупо, неосознанно, но ревновал. И это открытие не разозлило ее. Наоборот, оно согрело изнутри, как глоток горячего травяного настоя.
— Аонунг, — сказала она мягко, подходя ближе. — Твой отец и мой решили, что наш путь — вместе. Но этот путь мы идем сами. И я... я здесь. Не с Нетейамом. Не с кем-то еще. Я здесь. С тобой. Даже когда ты хмурый и невыносимый.
Он поднял на нее глаза. В лунном свете они казались почти серебряными.
— Да? — его голос прозвучал хрипло. — А если я всегда буду хмурым и невыносимым?
— Тогда я, наверное, научусь находить в этом какую-то прелесть, — она улыбнулась, и это была не дежурная улыбка, а настоящая, чуть уставшая, но теплая. — Или буду защищаться шутками, как от Ниреи.
На его губах дрогнуло подобие улыбки.
— Мне нравятся твои шутки. Даже если они острые, как зуб акрайи.
Они стояли так, в тишине, под мерный шум прибоя. Ничего грандиозного не произошло. Никаких признаний. Но в воздухе между ними что-то изменилось. Тень недоверия и неловкости отступила еще на шаг, уступив место чему-то более сложному и хрупкому — первому, очень осторожному, признанию того, что они уже не просто навязанные друг другу чужие люди. И что присутствие другого может вызывать не только раздражение, но и... другие, более сложные чувства.