Между верами

— Да, он жив, — отвечает медсестра.
— Альхамдулиллях, альхамдулиллях… — успокаивала я саму себя.

— Но состояние тяжёлое. Сейчас врачи делают всё возможное. Если хотите, можете приехать в больницу. Отделение реанимации — третий этаж, блок B.

Я едва слышу последние слова: они долетают до меня будто сквозь вату. Руки дрожат так сильно, что телефон чуть не выпадает.

— Д‑да… Я сейчас буду, — с трудом выговариваю я и отключаюсь.

Мир вокруг снова обретает чёткость, но всё кажется каким‑то чужим, нереальным. Звуки возвращаются — теперь они слишком резкие, слишком громкие. Звон чашек бьёт по нервам, гул кофемашины звучит как‑то зловеще.

Поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Дени. Он, похоже, заметил, что со мной что‑то не так. Подходит ближе:

— Всё в порядке? Ты бледная как полотно.

— Леон… — голос срывается. — Его сбила машина. Он в реанимации.

Дени на мгновение замирает, потом кладёт руку мне на плечо:

— Господи… Послушай, иди. Прямо сейчас. Я всё здесь улажу. Не переживай о работе.

Киваю, не в силах выговорить ни слова. Снимаю фартук, машинально складываю его, потом бросаю на стул — уже не до аккуратности. Пальцы не слушаются.

— Спасибо, — шепчу я Дени.

— Езжай, — твёрдо говорит он. — Держи меня в курсе.

Кивнув ещё раз, я разворачиваюсь и почти бегу к выходу. Колокольчик над дверью звенит как‑то жалобно, будто вторит моему состоянию.

На улице всё так же свежо, но я уже не чувствую зимней прохлады. Внутри — ледяной ком страха и отчаяния. Ноги сами несут меня к остановке, но мысли путаются:

«Как это могло случиться? Где? Когда? Почему именно сейчас, после всего, что было?..»

Вспоминаю вчерашний день: его глаза, когда он говорил о принятии ислама. В них была такая твёрдость, такая уверенность… Он казался таким сильным, таким живым. А теперь — реанимация.

Автобус едет мучительно медленно. Я смотрю в окно, но не вижу улиц, домов, деревьев. Перед глазами — только его лицо, а я молюсь — тихо, отчаянно, всем сердцем. Молюсь, чтобы успеть. Молюсь, чтобы услышать от врачей: «Он будет жить». В голове снова и снова прокручиваются его слова: «Я принял ислам». Он сделал этот важный шаг, он только начал — и я не могу потерять его сейчас.

По щеке скатывается слеза, но я быстро стираю её. Сейчас нужно быть сильной. Я должна быть рядом, когда он придёт в себя. Должна поддержать его, дать понять, что он не один.

— Быстрее, пожалуйста, — тихо прошу я водителя, сама не замечая, как голос дрожит. — Очень прошу…

«Держись, Леон. Пожалуйста, держись. Ты должен выкарабкаться. Ты просто обязан».

Выскакиваю из автобуса за две остановки до больницы — так быстрее. Бегу по коридорам, ищу указатели. Третий этаж, блок B… Вот он.

У стойки регистрации медсестра поднимает на меня глаза:

— Вы к кому?

— К Леону Ларонсу. Его привезли после ДТП…

Она проверяет записи:

— Да, есть такой. Но посещение пока запрещено — он всё ещё в реанимации. Врачи работают. Можете подождать в зале ожидания. Если состояние изменится, мы вас оповестим.

Зал ожидания… Пустые кресла, приглушённый свет, на стене — часы, стрелки которых, кажется, почти не движутся. Сажусь, сжимаю руки так сильно, что ногти впиваются в кожу.

Закрываю глаза и начинаю молиться — искренне, горячо, как никогда раньше:

«О Всевышний, защити его. Убереги. Верни его к жизни. Он только начал новый путь, он так нужен… мне. Пожалуйста, дай ему силы. Дай нам обоим силы пройти через это».

Время тянется бесконечно. Каждый звук — шаги в коридоре, звонок телефона у медсестры, чьи‑то голоса — заставляет вздрагивать и оборачиваться.

И вдруг дверь реанимации открывается. Из неё выходит врач в зелёном халате. Я вскакиваю на ноги ещё до того, как он успевает что‑то сказать.

— Как он? — голос дрожит. — Скажите, как он?!

Врач смотрит на меня внимательно, словно оценивая, готова ли я услышать правду. Потом мягко говорит:

— Операция прошла успешно. Он стабилен, хотя всё ещё в тяжёлом состоянии. Но самое страшное позади.

Слёзы хлынули сами собой — теперь уже не от страха, а от облегчения. Ноги подкашиваются, и я хватаюсь за спинку кресла.

— Можно… можно к нему? Хоть на минуту?

— Пока нет, — качает головой врач. — Но вы можете остаться здесь. Как только разрешат посещения, мы вас позовём.

Я кивнула, вытерла слёзы и села обратно. В груди всё ещё трепещет, но теперь там — надежда.

«Он выкарабкается. Обязательно выкарабкается», — повторяю про себя, глядя на часы. Стрелки, кажется, начали двигаться чуть быстрее.

Я сижу в зале ожидания, стараясь унять дрожь в руках. Мысли всё ещё скачут, но теперь в них больше надежды — врач сказал, что самое страшное позади.

Время тянется медленно, но я уже не замечаю его так остро. Вспоминаю наш разговор с Леоном накануне: его голос, когда он говорил о принятии ислама, — спокойный, уверенный, будто он наконец нашёл то, что искал годами.

«Он сильный, — убеждаю себя. — Он справится. Он должен справиться».

Ко мне подходит медсестра с кружкой тёплого чая:

— Выпейте. Вам нужно успокоиться.

— Спасибо, — беру кружку, стараясь не расплескать. Руки всё ещё дрожат.

— Состояние стабильное, — добавляет она мягко. — Врачи сделали всё возможное. Теперь главное — время и покой.

Киваю, делаю глоток. Чай с мятой, тёплый, успокаивающий. Постепенно дыхание выравнивается, сердце бьётся ровнее.

Спустя несколько часов — кажется, прошла целая вечность, — на часах десять вечера. Всё это время я сидела и ждала, даже глаз не сомкнула. Я открыла телефон, чтобы посмотреть, есть ли новые уведомления: двенадцать пропущенных от мамы. О боже, я забыла, забыла её предупредить! Она, наверное, места себе не находит. Быстро звоню ей.

— Алло, — сказала я в трубку быстро.

— Алло, Силия, где ты? Ты время видела? — сказала мама. Её голос был нервным и измождённым — кажется, она сильно волновалась за меня.

— Мам, прости, пожалуйста, я забыла тебя предупредить. Я в больнице.

Я старалась говорить спокойно и уверенно, но голос дрожал — было видно, что мне плохо.

— Что? В больнице? Что ты там делаешь?

Мамин голос резко изменился — кажется, она распереживалась.

— Не переживай, мам, не со мной.

Я не знала, как сказать, что случилось. Что мне сказать? Что Леон попал в аварию? Так она не знает, кто это, — я ей не рассказывала. Ладно, нужно что‑то придумать, придётся мне соврать.

— Мам, помнишь кондитершу, которая работала вместе со мной, Марину?

— Да, помню.

— Она попала в аварию, — соврала я, уже представляя мамин допрос, когда я приду.

— Субханаллах, пусть Аллах поможет ей, — произнесла она заботливым голосом.

— Амин. Ну всё, мам, давай, — быстро сказала я и сбросила трубку. Да, я знаю, что это обман, но я не могла по‑другому. Я не могла сказать, что в палате, над которой я караулю, — Леон. Которого она даже не знает.

Часы, которые висят на стене, тикают: «тик‑так, тик‑так». Время идёт. В палате, помимо меня, несколько человек: женщина лет тридцати пяти — она плачет, ведь в соседней палате, двери которой закрыты, идёт борьба за жизнь её дочери, больной онкологией; бабушка, которая ждёт встречи со своим сыном — ему уже сорок пять, но она переживает и нервничает так, словно её ребёнку всего несколько лет. Чуть дальше уснула молодая девушка — как я узнала, она здесь сидит уже больше двух недель: в белой палате напротив — её отец, который попал в кому после неудачной операции.

У всех своя боль, свои переживания. Но что‑то их объединяет — это страх. Страх потери близкого человека: у кого‑то — сына, у кого‑то — матери, у кого‑то — отца, у кого‑то — человека, которого она полюбила
очень сильно — всего за пару месяцев. Так сильно, что его смерть полностью уничтожит её жизнь.

«Почему он не просыпается? Почему не встаёт? Врачи сказали, что он проснётся через два‑три часа… Уже прошло больше пяти часов, но он всё ещё спит. Пусть проснётся, пусть откроет глаза — тогда всё будет прекрасно. Пусть только встанет…»

Прошёл ещё час. Ко мне вдруг подошёл врач — мужчина лет пятидесяти, в зелёном костюме и головном уборе в тон костюма. Он начал говорить:

— Вы — Силия Мирай? — спросил он. В его строгом взгляде читалась сильная усталость.

— Всё верно. Можно я зайду, пожалуйста? — я говорила быстро, с паникой, так, словно за мной кто‑то бежит. На самом деле я просто очень сильно хотела увидеть его.

— Можете зайти на пять минут. Только тихо и недолго. Он ещё не в сознании и очень слаб.

«Альхамдулиллах! Наконец‑то, наконец‑то! Я его увижу!»

— Спасибо, — поблагодарила я врача.

Врач слегка улыбнулся и кивнул. Он провёл меня к палате и коротко проинструктировал.

Я двинулась за доктором, направляясь к палате. Открыла белую дверь и вошла. Комната была небольшая, вся в белом, пропахшая лекарствами. Небольшая тумбочка, на которой лежали все вещи первой необходимости. Окно, за которым — лишь тёмная ночь: город уже спал.

Леон лежал на кровати, подключённый к каким‑то приборам. Лицо бледное, под глазами — тёмные круги. Его тело накрыто белой тканью. Он лежит словно мёртвый. В тишине слышно лишь его очень тихое дыхание.

Я подошла, села на стул рядом с кроватью. Горло словно застыло, а слёзы сами лились из глаз. Я не была готова к этому: видеть Леона — сильного, спокойного, властного, любителя подкалывать — здесь, в палате, беспомощным.

— Леон… Леон… Леон, ты слышишь меня? — слова сами начали выходить из моих уст, я ничего не контролировала. — Я уверена, ты слышишь. Вставай, вставай, Леон, вставай ради меня, ради нас. Ну же, Леон, открой глаза… — я говорила тихо, задыхаясь в собственных слезах, которые не давали мне говорить нормально.

— Пусть моим свидетелем будет Всевышний: если ты очнёшься, если ты откроешь глаза, я соглашусь выйти за тебя замуж, — прошептала я.

— Ловлю тебя на слове, черноглазая, — послышался тихий, бессильный голос.

Вначале мне показалось, что мне кажется, что я брежу. Но нет — это сказал он. Это был Леон.

Я вздрогнула, встала со стула и протёрла лицо. Леон еле открыл глаза и слегка улыбнулся.

— Т‑ты слышал меня? — спросила я дрожащим голосом, вытирая следы слёз тыльной стороной ладони. Но они не заканчивались — они словно лились и лились. Теперь это были другие слёзы — слёзы радости. Но теперь проблема была другой: Леон видел меня в таком состоянии — ужасном, жалком. Но я так счастлива, так счастлива, что Всевышний услышал меня! Он услышал мои молитвы. Леон жив — вот он, передо мной, и уже подкалывает!

Я проигнорировала его насмешку и просто сказала то, что так хотела ему сказать:

— Леон… Я так рада, что ты очнулся.

— И ты даже не ответишь? — спросил Леон, имея в виду свои предыдущие слова.

— И ты даже не ответишь? — спросил Леон, имея в виду свои предыдущие слова.

На что я лишь покачала головой. Улыбка сама появилась на моём лице.

— Не забирай… эти слова обратно, — произнёс он чуть твёрже. — Я открою глаза. И не только глаза… Я встану. Я поправлюсь. И тогда… тогда я приду к тебе домой — с уважением, с надеждой — просить твоей руки.
Слеза скатилась по моей щеке и упала на его руку. Леон слегка сжал мою руку, держащую край кровати. Я посмотрела на него. Я знаю, что это не очень правильно, знаю, что так нельзя, но тогда эта физическая тактильность была нужна как никогда. Увидев, что всё в порядке, он сжал её чуть сильнее — словно боясь отпустить, боясь, что это всего лишь сон.

Я всё ещё держала его руку в своей, когда он произнёс эти слова — тихо, но твёрдо. В палате повисла пауза: слышно было только мерное пиканье приборов да далёкие шаги в коридоре.

— Я боялась, что потеряю тебя, — прошептала я. — Так сильно боялась…
— Но не потеряла. Я здесь. Я с тобой. И я хочу, чтобы ты стала моей женой. Перед Всевышним. Перед людьми. Перед всем миром.

— Только сначала — выздоравливай, — прошептала я, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. — Всё остальное — потом. Главное, чтобы ты был жив, здоров… и рядом.

— Буду, — ответил Леон. — А теперь иди. Ты не должна оставаться здесь. Твоя мама наверняка переживает.

Я кивнула, улыбнулась ему напоследок и вышла.

«Альхамдулиллях. Всевышний всегда со мной рядом», — подумала я, выходя из отделения.

Выходя из палаты, я обернулась и посмотрела на него — спящего, но живого. В груди разливалась такая тёплая, такая светлая уверенность, какой я не чувствовала никогда прежде.

На улице уже стемнело. Я улыбнулась, глядя на звёзды, пробивающиеся сквозь облака. В душе было спокойно. Впервые за эти дни она по‑настоящему верила: всё будет хорошо. Они пройдут этот путь вместе.
Я открываю дверь квартиры дрожащими руками — замок, кажется, никогда не поддавался так неохотно. В прихожей горит приглушённый свет, и из кухни доносится знакомый аромат травяного чая. Мама ждёт.

Она появляется в проёме почти сразу — в домашнем платье, с салфеткой в руках, лицо напряжённое, глаза тревожные.
— Наконец‑то! — выдыхает она, прижимая руку к груди. — Я уже не знала, что думать. Ты в порядке?

Я снимаю обувь, вешаю куртку — движения механические, будто не мои. Внутри всё дрожит: сейчас придётся говорить правду. Ложь, которую я придумала в больнице, кажется теперь такой хрупкой, такой неправильной
Я так боюсь боюсь сказать ей об этом боюсь что она не поймёт не примет боюсь испортить с ней отношения боюсь потерять её о боже как все трудно только что я была настроена на то что расскажу но сейчас я понимаю что не могу может стоит подождать может не нужно торопиться пусть Леон выздоровеет пусть все станет как прежде и может быть тогда я расскажу маме но не сейчас

- Мам я так устала Сказала я, тихо - так хочу спать
- А рассказать? спросила мама слегка наклонив голову обиженным голосом
- Завтра Ин ща Аллах все расскажу
Мама кивнула я подошла к маме и порывисто обнила её, стискивая так, что слышно, как тихонько хрустят косточки. Мама вздрагивает от неожиданности, а потом улыбается и крепко прижимает меня к себе. Я закрываю глаза вдыхая её аромат он совсем другой не такой как этот мир мама она пахнет любовью  Мы  стоим, не размыкая объятий,
Всё напряжение дня словно растворяется в этом моменте — остаётся только чувство защищённости и любви.

Не хотя я отпустила маму и поднялась по лестнице в свою комнату
Я медленно открыла дверь и зашла  в комнату. Едва переступив порог, я аккуратно повернула ручку — дверь тихо щёлкает, закрываясь за ней. Прислонившись спиной к прохладной поверхности, я медленно сползлв вниз, пока не оказывается сидящей на полу, подтянув колени к груди.
Дрожащими пальцами я начинаю разматывать шарф — тот, что давил на шею весь долгий день, стягивал, будто невидимая петля. Один виток, второй… Она аккуратно складывает ткань на колени, словно избавляясь не просто от вещи, а от груза усталости, скопившегося за часы суеты.
Глубокий вздох вырывается из груди — долгий, протяжный, полный облегчения. Плечи расслабляются, напряжение покидает мышцы, а взгляд устремляется куда‑то в пустоту, в точку на стене, которая вдруг становится центром тишины и покоя. В комнате тихо — только мое дыхание постепенно выравнивается, а мир за дверью будто отдаляется, оставляя её наедине с долгожданной минутой покоя

Не счесть, сколько раз сегодня с моих губ слетало «альхамдулилях» — в миг, когда я узнала, что Леон жив, и когда сердце облегчённо отпустило весть об успешной операции. Но сейчас, увидев его, я хочу вознести эту благодарность заново — чище, полнее, глубже.

Альхамдулилях за каждый миг, за всё, что было: и за свет, и за тень. Всевышний неизменно со мной — незримый, мудрый, бесконечно милосердный. Он ведёт меня, хранит и поддерживает в каждом шаге. И за это — бесконечная, безмерная благодарность.

Ну что ж, надеюсь, вам понравилась новая глава! Буду ждать от вас звёздочек ⭐.

Если вам интересно узнать больше о книге, загляните в мой аккаунт на Pinterest: safiaaivori07.