Глава 32
Кессинджер питал к Лизе нечто большее, чем уважение, с примесью жалости из-за нелегкой судьбы, павшей на плечи молодой девушки . Мужчина хотел заменить ей сразу двух отцов, один из которых – преступник, чье имя и образ никогда не явятся Лизе ; второй – человек широкой души, которую девушка так опрометчиво отвергала, пока не стало слишком поздно. Все это наводило меня на смутные подозрения и абсурдные догадки.
Кессинджер в моих глазах являлся символом бесконечной доброты и правосудия, граничащего с милосердием к тем, кто переступил черту дозволенного.
Но Байкорт был тираном. Полной противоположностью. И пусть он ходил под щитом правосудия, мне казалось, что к нему мужчина не имел никакого отношения. Он не слишком отличался от своего брата. Смерть Хагрида лишь усилила его озлобленность на весь мир. Неприязнь, быть может, зародившуюся в самом детстве, ибо пусть и редко, но я подмечала неожиданную смену настроения на его мужественном, обросшем жесткой щетиной лице: от грозного к обиженному. Совсем как у ребенка.
Сегодня последний день пребывания Лизы в Фризенвейне. Ходят слухи, что ее уже завтра перевезут в Амстердам.
Байкорт дежурил сейчас в участке. Мужчина, потерявший брата якобы по вине восемнадцати летней девушки , которая сидела в камере совсем рядом с ним. Мне стало страшно.
Вечерело. Я зажгла настольную лампу. Схватила первый попавшийся измазанный чернилами желтый листок бумаги и ручку. Принялась писать. Изливать душу на этой затхлой бумажонке, обреченной на сожжение, дабы вместе с ней превратились в пепел и мои переживания. А их становилось больше с каждым днем.
Я боялась наступления своего конца. Каким же он будет?
Вышла одна страница. Я поставила подпись и потянулась к спичкам, когда вдруг в лицо мне ударил закатный свет солнца. Я зажмурилась, выставив руку перед собой, и закрыла окно дырявыми шторами. Взглянула на листок бумаги и неожиданно для себя забыла о спичках. В голову мне пришла другая идея.
Взяв новый лист, принялась писать.
Через час я добралась до полицейского участка. Дверь, к моему великому счастью, оказалась открыта, будто сама судьба благоволила мне, а удача повернулась лицом.
Я осторожно зашла внутрь. Байкорта не было на месте.
– Уже завтра на рассвете ты отправишься в Амстердам. До утра потерпишь, – услышала я его хриплый голос в коридоре, где некогда в камере сидела Лиза, и… о боже, она действительно была там!
– Но… – Во мне обострились все чувства, когда послышался ее голос. – Я хочу пить. Дай сумку, бутылка там.
– Смертную казнь бы тебе, а не воду! Жаль только, что этот добряк Кесси не даст тебе попасть за решетку надолго, уж я бы тебя убил, окажись вместо него на месте тогда! Не жди от меня сочувствия, соплячка.
Но не было в словах Байкорта злобы или обиды за смерть брата. Издевка. Он потешался над Лизой , отказывая ей в необходимом. Держал в руках бутылку и болтал ею. Он открыл крышку и с усмешкой вылил воду на пол прямо перед решеткой. Животное.
– Пей. – И он разразился смехом, швырнув бутылку в камеру. Та отскочила от прутьев, приземлившись прямо у его ног. – Вернее, слизывай.
– У тебя длинный язык. Эта работа как раз по твоей части.
Смех затих. Байкорт приблизился к решетке вплотную, и за его широченной спиной я не видела Лизу, стоявшая прямо перед ним.
– Слушай внимательно, тварь, – мужчина задыхался от гнева, – еще одно слово, и будешь спать в комнате для допросов. Без койки, стола, свежего воздуха. В наручниках. На холодном полу. В абсолютной тьме. Ты меня поняла?!
Байкорт ушел к себе за стол. Я испытывала к нему жгучую ненависть. Хотела наброситься на эту наодеколоненную потную тушу, но меня отвлекла Лиза. На столе Хагрида стояла еще одна бутылка воды. Я спрятала ее под кофтой, присела за углом и стала наблюдать за Лизой.
Я не могла решиться подойти к ней, и от этого с каждой секундой сердце ныло все сильнее.
Лиза повернулась к решетке спиной, села на пол. Вот мой шанс.
Шагая как можно бесшумнее, я подошла к камере и вдруг услышала:
– Зачем ты здесь?
Я замерла. Она смотрела на меня боковым зрением… Нет, не так: резала взглядом, пытаясь вспороть меня и вытащить ответ.
– Принесла тебе попить. – Как глупо это прозвучало, и чтобы скрыть свою неловкость, я протянула ей бутылку воды.
Она окинула меня оценивающим взглядом, будто я была чужой. Неужели она действительно вычеркнула меня из своей жизни?
– Я не просила.
– Н-но ведь ты хотела…
– Я не просила, – произнесла она четче, отошла от железных прутьев и повернулась ко мне спиной.
Это ранило меня. Убило мою уверенность и призрачные надежды на разговор. Заставило забыть слова, которые так тщательно были отрепетированы по дороге сюда. И, наконец, вынудило понять: я ей не нужна. Я для нее умерла.
От досады хотелось провалиться сквозь землю. Отвергнутая, забытая, одинокая. Зачем пришла сюда? Увидеть ее в последний раз. Хотя бы случайно прикоснуться к ней, пусть даже вскользь.
Ноги подкашивались. Я опустилась на колени и уперлась спиной в прутья решетки. Так сильно, что плоть начала ныть от боли. Ком стоял в горле. Хотелось произнести слова, те самые, что я принесла сюда с содроганием сердца, но не получалось. Было больно отрывать их от себя. Больно осознать, что все именно так. К глазам подступили слезы, но плакать не входило в мои планы.
– Завтра… завтра я исчезну.
До боли стиснула зубы, в ушах стоял шум. Я закрыла глаза. Слышались голоса родных, детский смех. На заднем фоне пролетала моя жизнь, все события, приключившиеся за эти несчастные восемнадцать лет. Я прощалась со своим существованием. Испытывала облегчение, что вот-вот мои мучения закончатся и придет конец одиночеству, угрызениям совести. И тогда мне стало страшно. Действительно страшно.
Чем завершится для меня этот путь? Что ждет впереди? Что если это лишь начало моих мучений? Но ведь нет ничего страшнее душевных страданий. Разве не они привели меня к такому концу?
Но размышления мои прервались. Дрожащая ладонь коснулась моей щеки. Прикосновение было знакомо, но я не могла поверить в это. Лиза. Зачем?
Я обернулась. Мы сидели бок о бок, разделенные лишь решеткой. Ее рука вцепилась в прутья, побелела от напряжения. Глаза смотрели в пол, губы чуть приоткрыты. Прикосновение, след которого остался на моей щеке, отчасти утолило печаль. Но вместе с тем меня объял испуг. Я боялась ее прикосновений. Они заманивали меня, пробуждали к жизни любовь. Я поддалась соблазну, зная, что чем больше подчинюсь чувствам, тем сильнее буду страдать после. Но в чем смысл? Я все равно исчезну, зачем же сдерживать себя?
Ладонью я прикрыла ее впившуюся в прутья руку, и, чудо, она посмотрела на меня! Напуганно. Невинно. Я поцеловала ее. И была счастлива в то мгновение. Быть может, это последней светлый момент в моей жизни. И не было в этом слиянии губ ни страсти, ни похоти. Лишь нежность, порожденная страхом потерять то самое, чего лишишься наверняка. Оттого этот поцелуй становился еще чувственнее. Я не знала мотивов Лизы : быть может, дело в ее сокрытой душе? В хладнокровности, граничившей с нежностью и лаской? Мир под ногами, вокруг меня исчез. Кружилась голова. Лиза…
Она оторвалась от меня. Наши губы, кончики носов и лбы касались друг друга. Я благодарила Бога за эти секунды. Маленькие дары, которые он преподнес мне, несмотря на все мои грехи и проступки. Боже, спасибо.
– Нам осталось недолго мучиться, – прошептала она.
«Нам»?
– Эй, падаль, что у тебя там за шум?
Из коридора послышались приближающиеся шаги.
Осталось немного времени, но мы не обращали на это внимания. Я была заворожена, опьянена этой девушкой. Боль пронзала меня при мысли о расставании. Она сжала мой затылок, будто не хотела отпускать, учащенно дыша и прикрыв глаза, сжимая губы и болезненно сглатывая.
– Прощай.
Лиза оттолкнула меня от клетки и подскочила сама. Мы отступали шаг за шагом, не сводя друг с друга глаз. Я видела ее в последний раз.
Я убежала. На улице было уже темно.
Я в последний раз видела здание, в котором находилась Лиза. В последний раз в жизни смотрела на зарешеченное окно ее камеры. В руке сжимала исписанную бумагу, где были все мои откровения, вся правда обо мне, которую невозможно выразить словами. Теперь я должна была с ними распрощаться. Бросила бумажный комок в окно и убежала прочь.
Завтра я исчезну. Прости, Никит. Я не смогла сдержать обещание.