Глава 14
Я достала кружку из ветхого шкафчика и заварила себе свежий кофе. Несколько глотков пробудили мой организм, сознание и все то, о чем я так старалась забыть.
За два дня после произошедшего я отдалилась не только от Лизы, но и от Никиты. Отчетливо помню вечер, когда вернулась в домик после случая с Абидой. Он встретил меня с широкой улыбкой, а я испортила ему настроение серьезной миной. Никита ходил за мной, старался выведать хоть что-то о произошедшем, но в ответ получил лишь равнодушную просьбу:
– Выйди. Пожалуйста.
После этого мы не разговаривали даже за едой. Мой организм не требовал пищи – все мое естество было поглощено раздумьями.
Как-то за ужином я разбила тарелку с едой, которую так долго и старательно готовил Никита .
– Ничего, – прошептал парень и опустился на колени, чтобы собрать осколки. Волосы скрывали ее лицо, а пальцы аккуратно подхватывали кусочки дешевого фарфора.
Звон разбитой посуды пробудил меня от депрессивного сна. Наконец проснулась и моя совесть. Какая же я идиотка, что так пренебрежительно отношусь к нему. Эгоистка, подобная Лизе.
Я упала перед ним на колени и взяла за руку. Маленькие осколки высыпались из его ладоней. Он испуганно поднял на меня глаза. В свете камина стали видны подступившие слезы. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Лишь потрескивание дров наполняло эти мгновения звуком. Я обняла Никиту так сильно, как только могла. Почувствовала, как к моим глазам тоже подступают слезы. Сердце разрывалось на части. В памяти всплывали осколки воспоминаний, связанные с неприятным прошлым, настоящим и будущим. Меня терзали угрызения совести. Никита дрожал в моих руках и тихо хныкал на плече.
– Прости, что была так груба с тобой, – горько раскаялась я. – Ты единственный человек, с которым мне действительно уютно и приятно находиться рядом. Еще ни с кем я не чувствовала себя такой свободной.
– Я тоже. – Он улыбнулся, и по щеке скатилась слезинка. Я тут же подхватила ее и, сама того не замечая, накрыла ладонью нежную щеку.
– Все хорошо, – сказал он и высвободился из моих объятий.
Мы приняли невозмутимый вид. По крайней мере постарались, и вместе собрали осколки.
Я воспряла духом, освободившись от негативных эмоций. Решила на время позабыть обо всех проблемах: о том, что предстояло сделать, чтобы вернуться к жизни. Во мне зародилось острое желание посвятить Никите хоть немного времени. Но что же сделать для него? Как осчастливить?
– Никит, давай сходим куда-нибудь? – Банально, но уже начало.
– Куда? – заинтересованно спросил парень.
– Какие места тебе нравятся?
– Я бы хотел сходить в одно место…
В какое именно место, я не знала, пока мы не оказались там.
Это была церковь. Просторная, обложенная коричневым кирпичом. Дыхание Никиты участилось, когда он ступил на крыльцо. Он не отводил взгляда от дверей и остановился, прежде чем схватить ручку. Я понимала его чувства.
Никита открыл двери. Внутри стояло множество скамеечек. Царила странная атмосфера, в глаза бил сине-желтый свет, исходивший от витражей с библейскими сюжетами.
Никита медленно проходил между скамеек, разглядывая каждый предмет. Он дошел до центра зала и остановился. Опустился на колени и склонил голову в молитве.
Я не желала закрывать дверь, настолько боялась скрипом разрушить эту идиллию. Мне никогда не приходилось ходить в церковь. Я верила в Бога, но не настолько, чтобы куда-то ходить и молиться перед иконами. Просто верила в существование высшего разума, который и создал этот мир. Порой я обращалась к нему с молитвами, чтобы мое существование закончилось и началась жизнь. Но ничего не происходило. Моя вера растворялась с каждым днем до тех пор, пока я не поняла, что сама ничего не делала для осуществления мечты. Бог не может сделать все за нас, но он может нам помочь.
Никита поднял голову и встал с колен. Я подошла к нему.
– Я никогда не верил в Бога. Сейчас же, когда умер, когда беспомощен, то вспомнил, что есть тот, кто может избавить меня от страданий. Но сам ничего не могу сделать, ибо потерял веру в жизнь. Однако… – Никита обернулся ко мне, и я увидела его светлую улыбку. – Есть тот, кто не потерял эту веру и двигается вперед. Все это время лишь ты не давала мне отчаяться.
– Я считала так же, только наоборот. Ты давал мне надежду, вселял уверенность. Если бы тебя не было, я давно сошла бы с ума от одиночества и пустоты в душе.
Все это время, все эти дни мы дарили друг другу то, чего нам так не хватало. Когда мы обнялись здесь, стоя посреди церкви, я почувствовала между нами связь. И решила, что, если мы сейчас прервем объятья, она разрушится. Но нет, теперь эта связь существовала в наших сердцах.
Мы шли по людной улице. Ничто не могло привлечь нашего внимания, оторвать от раздумий, от недолгого счастья, которое мы разделяли друг с другом.
Мы стали едины. Я не видела преград на пути слияния наших сердец, и даже грозящая вскорости смерть казалась сущим пустяком. Мы забыли о ее существовании, растягивая каждую секунду душевного покоя.
Не было конца у нашей дороги, но не опьяненная мечтами часть меня видела ее – конечную черту. Ничто прекрасное не может длиться вечно. Ловите моменты, они неповторимы. Никогда вновь не испытать те же чувства, когда вам впервые сделали подарок, когда вас впервые обнял человек, от которого так ждали этого. И даже грусть неповторима и потрясающа в каком-то отношении. Когда грустно и депрессия тащит вас в свои чертоги, вы не можете думать о чем-то ином. Но потом перерождаетесь и смотрите на все иначе. Грусть необходима. Боль необходима. Отчаяние необходимо. Безысходность необходима. Только эти испытания помогут вам преобразиться.
Мы дошли до небольшого дома. Возле него столпилось люди, и это насторожило нас.
Из дома вынесли на носилках скорой помощи женщину. Она выглядела измученной, лежала неподвижно. Взгляд ее был прикован к небу, но в нем была пустота.
Никита побледнел. Он приблизился к карете скорой помощи. К женщине подбежал мужчина.
– Не волнуйся, дорогая, тебя вылечат. – Слова звучали по-разному: уверенно и в то же время жалобно. Он сжимал ее руку, смотрел ей в глаза, слабо улыбаясь. Но женщина даже не повернула головы.
Никита подошел к ней. Его глаза наполнились любовью. Он улыбнулся, но губы дрожали.
– Мама…
Я вздрогнула, не веря своим ушам. Наблюдала, с какой заботой и лаской, нежностью и болью он отчаянно пытался прикоснуться к застывшему лицу, привлечь к себе внимание. И огонек этой ласки постепенно гас. На смену ему пришло осознание, что все попытки бесполезны. Мама, папа, никто ее не видит.
– Мама… мама… мамочка! – Тонкий голосок срывался.
Я услышала разговоры из толпы: мать Никиты была больна с тех пор, как того не стало. Она потеряла сон, не могла съесть ни крошки от мысли, что ее сына больше нет. Отец переносил потерю легче – мужчины всегда в самом отдаленном уголке своего сердца отчасти равнодушны, но расплачиваются за это физической чувствительностью. А женщинам куда сложнее. Только представьте, что вас лишили рук и ног – части вашей плоти. Как ощущения? Больно? Но и это чувство не сравнится с чувством потери ребенка. Его ни с чем не сопоставить.
Теперь же мать Никиты пребывала в забытье. Этой женщины уже не было в этом мире, и никто не мог найти ключей от двери в темную обитель ее души. Ей никто не был нужен.
Женщину увезли. Мы с Никитой остались стоять и смотреть вслед отдаляющейся машине. Что теперь ждет его маму? Психиатрическая больница? Сеансы психотерапии? Куча таблеток? Все бесполезно.
Никита больше не плакал – слез не осталось. Раскрыв припухшие губы, он смотрел на место, где некогда лежала мать. Его взгляд перешел на дом, ворота, землю, покрытую короткой травой, небо. Он искал успокоения. Нет в мире лекарства от вины – она преследует до конца дней. Уверена, будь такое, оно стало бы хитом продаж.
В голове парня, вероятно, проскальзывали мысли: «А что, если бы я подумал о маме в момент суицида? А что, если бы я иначе смотрел на мир, открывая его с конца? А что, если бы я был сильнее? А что, если бы…»
– Ир, это все из-за меня?
Я оторопела от неожиданности. Привыкла к тишине, ее давящей атмосфере, приковавшей меня к тому месту, где сейчас стояла. Я не видела лица Никиты , он стоял впереди. Ей не нужны были снисхождение, жалость, нет. Суровая реальность. Суровые слова. Сказать все так, как есть, без светлых красок. Жестко ткнуть его лицом в содеянное и его последствия, всего лишь сказав: «Да, ты виноват в этом, Никита !» – и сделать акцент на имени, чтобы пробудить в нем второе «я». И пусть расплачется, пусть будет злиться на себя, пусть. Он переродится. Увидит пределы дозволенного, невидимые ранее. Ведь лучше поздно, чем никогда. Лучше уйти просветленным.
Но я не смогла ему этого сказать. Это было выше моих сил. Я не была столь жестока к людям, потому что сама ставила себя на их место и думала: «А как бы я повела себя?» Я испытала бы жалость, потом ненависть, потом снова жалость и снова ненависть! И все по одной причине – неведение, вызванное страхом. Мне не суждено было пройти это испытание. Я слишком труслива.
Никита не дождался ответа. Он пошел вдоль по улице. Молча, не оглядываясь, не замерев ни на миг. Он стремился к маме. Сейчас мое присутствие рядом стало лишним.
После смерти мое мировоззрение в корне поменялось. Я увидела жизнь под другим углом. Поняла, что мир никогда не будет тебя жалеть, давать второй шанс, делать поблажки. Встретить людей, желающих тебе добра, – огромное везение!
Если бы нам давали вторые шансы, то все на свете были бы счастливы. Но кому-то наверху так неинтересно.