Глава 49: Осколки рассвета.
Пробуждение было резким, словно удар ледяной водой.
Яромир вскинулся на шкурах, еще хранящих тепло чужого тела, но рука наткнулась лишь на пустоту и холодную золу прогоревшего костра.
В хижине царил серый, безжизненный сумрак предрассветного часа.
— Эйрик? — голос сорвался на шепот.
Ответа не было.
Только шелест мышей в соломе и далекий, ритмичный плеск реки.
Сердце Яромира забилось о ребра, как пойманная птица.
Он выскочил из хижины, не накинув плаща.
Ночной туман еще стлался по оврагу, цепляясь за пробивающуюся траву, которую они вчера так жадно вдыхали.
Он бежал к Днепру, спотыкаясь о корни, чувствуя, как утренняя роса обжигает босые ноги.
Вскочив на обрыв, он замер.
Там, в серой дымке просыпающейся реки, медленно уходил драккар.
Его хищный нос уверенно резал мутную воду, а весла, двигаясь в унисон, казались лапами гигантского паука.
На корме, спиной к берегу, стоял высокий воин в темном плаще.
Яромир узнал бы этот силуэт из тысячи.
Эйрик.
Рядом с ним, вальяжно облокотившись на борт, стоял Харальд. Даже с такого расстояния Яромир чувствовал триумф, исходивший от викинга.
Яромир хотел закричать, позвать, броситься в ледяную воду, но горло перехватило невидимой рукой.
Он стоял в оцепенении, не веря собственным глазам.
«Что бы ни случилось... помни, это единственная правда», — эхом отдавался в голове голос Эйрика.
— Нет... — выдохнул Яромир, и это слово потонуло в крике чайки. — Ты не мог. Только не после этой ночи.
Он смотрел, как драккар становится всё меньше, превращаясь в черную точку на горизонте, пока туман окончательно не поглотил его.
Эйрик ни разу не обернулся.
---------------------
Весь день Яромир провел как в бреду. Он не помнил, как вернулся в город, как прошел мимо стражи, которая отводила глаза. Его мир рухнул, оставив после себя только пепел и тишину.
Вечером, когда тени в тереме стали длинными и зловещими, он пришел к Ольге.
Княгиня сидела в своих покоях у окна.
Перед ней стояла нетронутая чаша с отваром.
Увидев племянника, она вздрогнула.
Яромир выглядел старше на десять лет: лицо осунулось, глаза потемнели, одежда была испачкана грязью и хвоей.
Он рухнул ей в ноги, вцепившись пальцами в край её тяжелого узорчатого платья, и прижался лбом к её коленям.
— Матушка... — голос его дрожал, прерываясь. — Матушка, что это может значить? Почему он ушел? Почему с ним?
Яромир не рыдал в голос, он не кричал.
Но Ольга чувствовала, как её колени становятся влажными. Слезы катились по лицу юноши — молчаливые, горькие, смывающие последнюю детскую веру в справедливость.
— Он сказал... он говорил, что всё остальное — пепел. Он клялся мне в любви этой ночью! Матушка, умоляю, помоги мне... Объясни! Может, его заставили? Может, Харальд опоил его? Скажи мне, что это ложь!
---------------------------------------
Ольга положила руку на его голову.
Её пальцы, обычно такие твердые и уверенные, едва заметно дрожали.
Ей хотелось прижать его к себе, закричать, что это она, она сама сотворила это с ним ради его же спасения.
Её душа болела так, будто её саму привязали к дыбе.
Она любила его больше жизни, видела в нем своего сына, свою плоть и кровь.
Но она была княгиней Киева. И она знала: если она сейчас даст ему надежду, она погубит его.
— Встань, Яромир, — тихо, но твердо произнесла она. — Встань и посмотри на меня.
Она приподняла его лицо. Увидев его затуманенный слезами взгляд, она едва не сломалась.
— Наемники — как ветер, племянник. Они приходят с бурей и уходят с отливом. Харальд предложил ему то, что не можем предложить мы — море, битвы и кровь его предков. Эйрик выбрал свой берег. Он всегда был волком, а волка нельзя удержать в золотой клетке, даже если прутья этой клетки — твои руки.
— Ты лжешь... — прошептал Яромир, отстраняясь. — Он не мог так играть.
— Мужчины часто говорят красивые слова под покровом ночи, когда их ждет долгий путь, — Ольга заставила свой голос звучать холодно, как сталь. — Он ушел сам, Яромир. По своей воле. Харальд не вел его в цепях. Они ушли как братья.
Яромир смотрел на неё с ужасом.
Ложь Ольги ложилась на его сердце тяжелыми камнями.
Он искал в её глазах правду, но видел там только непроницаемую глубину власти.
— Значит... всё было обманом? — его голос стал безжизненным. — И шрам... и та хижина... всё пепел?
Ольга молчала, чувствуя, как внутри неё всё выгорает от его боли. Она только что убила в нем самое прекрасное, что в нем было.
— Забудь его, — сказала она, и в её голосе впервые прорезалась материнская тоска. — Теперь ты — только князь. А у князей нет сердца. У них есть только земля и народ.
Яромир поднялся с колен. Он больше не просил помощи. Он повернулся и вышел, оставляя за собой тишину, в которой Ольга наконец позволила себе закрыть глаза и судорожно выдохнуть, сжимая в руке янтарные четки.