Волчонок и Северный Волк

Утро на пристани встретило их густым, липким туманом, который сползал с днепровских круч и путался в снастях драккаров. Запах весны здесь был перемешан с едким дегтем и конским потом. На смотровой площадке уже выстроились люди: суровые варяги Черной Стражи и прибывшие викинги, которые выглядели как стая голодных волков, приглядывающихся к новой территории.

Яромир стоял на дощатом помосте.

Он почти не спал, и холодный воздух жег его сухие глаза. Рядом, как тень, застыл Эйрик. Он был непривычно молчалив, и лишь желваки, ходившие под кожей, выдавали его напряжение.

— Хорошее утро для того, чтобы пустить кому-нибудь кровь, — раздался громкий голос Харальда.

Он вышел в центр круга, скинув плащ прямо в грязь. В руках у него был тяжелый тренировочный меч — затупленный, но всё еще способный дробить кости. Харальд посмотрел на Эйрика, но кончик меча медленно перевел на Яромира.

— Ну что, княжич? Покажешь гостям, чему тебя научил этот старый пес? Или ты только за его спиной стоять горазд?

Яромир чувствовал, как по рядам варягов прошел гул. Он знал: если он откажется, он потеряет лицо перед всей дружиной. Если согласится — Харальд его раздавит.

— Яромир, не надо, — едва слышно выдохнул Эйрик.

Яромир не ответил.

Он медленно спустился с помоста, взял из стойки меч и затянул кожаный ремень на запястье.

Его сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось мертвенно-спокойным.

Бой начался без предупреждения.

Харальд атаковал яростно, наваливаясь всем весом.

Первый же удар отдался в руках Яромира костоломной болью. Он не пытался блокировать — он отскакивал, уворачивался, использовал свою легкость.

Грязь летела из-под сапог.

Харальд рычал, его удары становились всё быстрее.

Для него это не была тренировка — это была охота на того, кто «украл» его Эйрика.

В какой-то момент Харальд сделал резкий выпад, поймал меч Яромира в замок и резким рывком выбил его.

Сталь со звоном улетела в сторону.

Яромир не удержался на скользких досках и упал на одно колено.

Харальд мгновенно оказался сверху, прижав тяжелое лезвие к горлу юноши, вдавливая его в настил.

— Ну и где твое величие, малец? — прошипел Харальд, склонившись так близко, что Яромир чувствовал его дыхание. — Ты просто мясо. Красивое, нежное мясо, которое Эйрик скоро выплюнет, когда наестся.

Тишина на пристани стала абсолютной.

Все ждали, что Яромир отведет взгляд, задрожит или попросит пощады.

Но Яромир не шелохнулся.

Он смотрел Харальду прямо в зрачки — холодно, непоколебимо, с той бездонной княжеской гордостью, которая не ломается под весом меча.

В этом взгляде не было страха.

Было лишь бесконечное презрение к тому, кто думает, что силу можно измерить только силой.

Харальд замахнулся для удара кулаком, но его руку перехватил Эйрик.

Перехватил так, что послышался хруст сустава.

— Смотр окончен, — голос Эйрика был тихим, но от него веяло такой первобытной жутью, что даже Харальд отпрянул. — Иди на корабль, Харальд. Пока я не забыл, что мы одной крови.

Ночью пошел дождь.

Нудный, весенний, он барабанил по дранке старой крыши дальнего дозора. Здесь, на чердаке над конюшней, пахло сухим летом — сеном, пылью и старой кожей. Внизу сонно вздыхали кони, и этот звук убаюкивал, отсекая их от мира интриг и «чужих глаз».

Яромир лежал на расстеленном плаще, глядя в темноту.

Тело ныло после поединка, но душа болела сильнее.

Когда Эйрик поднялся по лестнице, Яромир даже не пошевелился.

Варяг сел рядом, его тяжелые сапоги утонули в сене. Он долго молчал, слушая шум дождя.

— Ты не должен был выходить против него, — наконец сказал Эйрик.

— Я должен был показать им, что я не твой пленник, — ответил Яромир, садясь. Его голос дрогнул. — Он смотрел на меня так, будто знает тебя лучше...

Эйрик притянул его к себе — резко, почти грубо, но тут же смягчился.

Его руки, огрубевшие от меча, легли на лицо Яромира.

— Прошлое — это пепел, Яромир. Харальд — это пепел. Ты — единственный, кто дает мне дышать в этом мире.

В полумраке чердака, под шум дождя, Яромир медленно потянулся к завязкам одежды Эйрика.

Ткань поддалась не сразу.

Пальцы Яромира на мгновение запутались в завязках, словно он сам не был уверен, имеет ли право идти дальше.

Эйрик не остановил.

Только смотрел — пристально, тяжело, так, будто этим взглядом удерживал его сильнее, чем своими руками.

Первая складка ткани соскользнула с плеча.

Потом ещё одна.

Одежда спадала медленно, почти бесшумно, лишь изредка нарушая тишину мягким шелестом, когда ложилась на сено под ними.

Яромир чувствовал с каждым слоем между ними исчезало что-то большее, чем просто ткань.

Воздух стал холоднее.

И одновременно — теснее.

Эйрик выдохнул, неровно, и этот звук отозвался в груди Яромира сильнее любого прикосновения.

Он остановился на мгновение.

Смотрел.

Так, будто впервые видел.

Глаза загорелись желанием, обладать этим прекрасным телом.

И он уже не мог отвернуться.

Ни один из них не торопился.

Словно оба понимали — это не то, что можно пережить быстро.

Когда последняя преграда исчезла, между ними не стало ни расстояния, ни слов.

Только дыхание.

Только тепло.

Княжич нашел тот самый шрам на бедре варяга, коснулся его пальцами, и тут же почувствовал, как под его прикосновением напряглось тело Эйрика.

Не от боли.

Он наклонился ниже.

И прижался губами.

Не коротко.

Не случайно.

Долго.

Упрямо.

Словно выжигая из памяти Харальда, переписывая историю этой раны своей нежностью.

Словно не стирал — а заявлял.

Словно не просил — а оставлял своё.

Дыхание Эйрика сорвалось.

Резко.

Он с силой втянул воздух, запуская ладони в волосы Яромира.

В этом жесте не было похоти, которую ожидал бы увидеть случайный прохожий.

Было искупление.

Пальцы в волосах сжались сильнее, почти до боли — но не оттолкнули, не остановили.

Наоборот.

Эйрик склонился ближе, лбом почти касаясь его виска, как будто это прикосновение держало его на грани.

Это было что-то глубже.

Тяжелее.

Как если бы они оба пытались заново собрать то, что уже однажды было разбито — но теперь своими руками.

Сено под ними тихо шуршало.

Дождь глухо бил по крыше.

И в этом тёмном, тесном пространстве чердака

они были единственным местом, где ещё теплилась жизнь.

— Мой... — выдохнул Эйрик почти беззвучно, пробуя на вкус губы Яромира....

Они не знали, что в нескольких метрах от них, за щелью в дощатой стене, стоит тень.

Харальд не ушел на корабль.

Он выследил их, ведомый темным предчувствием и пьяной яростью. Он ожидал увидеть, как Эйрик берет этого мальчишку, как наемник берет шлюху.

Он хотел убедиться, что между ними только грязь.

Но то, что он увидел сквозь щель, ударило его сильнее, чем любой меч.

Он увидел, как Яромир целует шрам.

Увидел, как Эйрик закрывает глаза с таким выражением лица, которого Харальд никогда не видел в те минуты когда они были вместе.

Это была не похоть.

Это была любовь — та самая тихая, глубокая преданность, о которой Харальд, со всей своей силой и шрамами, не мог даже мечтать.

Лицо викинга исказилось.

Его ревность, до этого момента бывшая лишь пьяным капризом, в одно мгновение превратилась в черную, ледяную ненависть.

Он понял, что проиграл.

Проиграл не князю, а человеку.

Харальд медленно отступил от стены. Его пальцы на рукояти ножа побелели.

— Ну что ж, — прошептал он в темноту, и дождь смыл его слова. — Если я не могу вернуть себе твое сердце, Эйрик... я вырву его у тебя...

Харальд развернулся и исчез в тумане.