Глава 44: Мед и пепел
Гридница задыхалась от жара. Огромные костры в очагах полыхали, бросая багровые отсветы на развешанные по стенам щиты и потемневшие от времени резные балки. Пахло жареным мясом, горьким хмелем и разогретым воском. Шум стоял невыносимый: киевские дружинники и прибывшие викинги мешали славянскую речь со скандинавской бранью, стучали кубками по дубовым столам и хохотали так, что дрожали язычки пламени в светильниках.
Яромир сидел за высоким столом по правую руку от князя Игоря. Ольга расположилась слева — тихая, неподвижная, в темном узорчатом платке. Она не пила мед. Она лишь переводила взгляд с племянника на Харальда, и в её глазах читалось холодное, почти научное любопытство. Она видела, как тонка сейчас нить, на которой держится самообладание Яромира.
Харальд сидел среди своих людей, но постоянно оборачивался к почетному помосту. Он уже изрядно захмелел, его светлые волосы растрепались, а кожаная рубаха была расстегнута на груди, обнажая густую сеть старых шрамов.
— А помнишь, Эйрик! — выкрикнул Харальд через весь зал, перекрывая гул голосов. — Помнишь ту зиму в Бирке? Когда мы застряли в одном доме на три недели из-за бурана? Меда было мало, зато девок... — он осекся, плотоядно усмехнувшись, — девок нам и не нужно было, верно? Мы грелись как могли.
Эйрик, стоявший за спиной Яромира, не шелохнулся.
Но Яромир почувствовал, как воздух вокруг него сгустился. Каждый смешок викингов, каждое «помнишь» Харальда врезалось в него, как осколок льда.
— Эйрик всегда знал толк в том, как разогнать холод, — продолжал Харальд, поднимая тяжелый рог с медом. — У него на бедре есть шрам от моего кинжала — метка с того самого дня, когда мы не поделили добычу... или чьи-то губы. Эйрик, чего ты стоишь там как изваяние? Иди к нам! Твой... господин... не обеднеет, если ты на один вечер вспомнишь, что в твоих жилах течет море, а не речная жижа.
Яромир медленно поднял кубок.
Пальцы его дрожали, и он сжал серебро так сильно, что костяшки побелели.
Он чувствовал на себе взгляд Харальда — оценивающий, раздевающий, насмешливый.
Но страшнее был взгляд княгини.
— Он провоцирует тебя, — тихо, почти не разжимая губ, произнесла Ольга, склонившись к уху племянника. — Викинги — как собаки: когда чуют страх и ревность. Если ты сейчас сорвешься, ты проиграешь не Харальду. Ты проиграешь себе. Покажи им, что ты — князь, а не брошенный любовник.
Яромир сделал глоток.
Горький мёд обжёг горло, но не заглушил боль в груди.
Он знал этот шрам.
Знал слишком хорошо.
Его взгляд на мгновение потемнел, будто он снова видел не зал, не чашу в руках — а родное тело в полумраке, под его пальцами.
Он касался его... медленно, почти осторожно.
Проводил по грубой, неровной коже, чувствуя, как под ней напрягаются мышцы.
Помнил, как Эйрик тогда чуть задерживал дыхание — едва заметно, но Яромир улавливал.
Он думал — это боль.
Думал — след боя.
Честь.
Сталь.
Кровь.
И потому его прикосновения были другими.
Тише.
Бережнее.
Он даже...
задерживался там дольше, чем нужно.
Словно хотел забрать эту боль себе.
Словно мог её сгладить.
Яромир сжал пальцы на чаше.
Оказалось — нет.
Это был не бой.
Не подвиг.
Это была другая жизнь.
Жизнь, в которой его не было.
И от этого воспоминание стало чужим.
И всё же... слишком своим, чтобы отпустить.
Он помнил, как однажды наклонился ниже — почти неосознанно — и коснулся этого шрама губами.
Не из желания.
Из чего-то более тихого.
Упрямого.
И Эйрик тогда замер.
Не отстранился.
Яромир резко выдохнул.
Теперь этот жест жёг сильнее любого огня.
Потому что он больше не знал —
что именно он тогда целовал.
Рану.
Или то, что ему не принадлежало.
Князь Игорь и Ольга уже ушли,за столом остался только Яромир.
Харальд поднялся и, пошатываясь, подошел к княжескому столу, остановившись прямо напротив Яромира. От него пахло морем и дешевым вином.
— Ты, княжич, — Харальд облокотился на стол, опрокинув солонку. — Глаза у тебя красивые. Темные. Прямо как у того мальчишки из Дании, которого Эйрик когда-то...
— Довольно, — голос Эйрика прозвучал как удар хлыста.
Варяг шагнул вперед, выходя из-за спины Яромира.
Он положил руку на плечо Харальда.
Это не был дружеский жест.
Пальцы Эйрика впились в мышцы викинга с такой силой, что тот невольно поморщился.
— Ты выпил лишнего, Харальд. Твои истории смердят старой рыбой. Иди спать, пока я не вспомнил, как в той же Бирке я выбивал тебе зубы за длинный язык.
За столом наступила тишина.
Дружинники перестали жевать непонимая чего эти варяги так разошлись.
Гридни положили руки на рукояти ножей.
Харальд долго смотрел в глаза Эйрику, и в этом взгляде была уже не насмешка, а горькая, пьяная обида.
— Ты изменился, брат, — пробормотал Харальд, отстраняясь. — Ты пахнешь ладаном и этой землей. Ты больше не волк. Ты — цепной пес на золотой цепи.
Харальд развернулся и, едва не сбив слугу с подносом, пошел к выходу из гридницы.
Его люди, переглядываясь, потянулись за ним.
Яромир встал. Он не смотрел на Эйрика.
— Пир окончен, — громко произнес он. — Завтра на рассвете — смотр на пристани. Кто опоздает — пойдет за караваном пешком.
Он вышел из зала, не дожидаясь ответа. Весенний воздух на крыльце показался ему ледяным. Яромир дышал часто и рвано, пытаясь вытолкнуть из головы образы: Харальд и Эйрик, Бирка, смех, прикосновения.....
Сзади скрипнула дверь.
Эйрик подошел и встал рядом, глядя на темные очертания спящего города.
— Яромир...
— Не надо, — Яромир обернулся. В свете факелов его лицо казалось изможденным. — Не рассказывай мне правду. И не лги. Просто... не касайся меня сегодня. От тебя пахнет его грязными воспоминаниями.
Яромир развернулся и ушел в темноту переходов, оставив Эйрика одного под холодными звездами.
Варяг посмотрел на свою руку — ту самую, которой он минуту назад держал Харальда.
Он сжал кулак так, что кожа на костяшках лопнула.
Весна только началась, но он уже чувствовал, что этот драккар привез в Киев не только воинов, но и пожар, который может спалить всё, что они так долго строили.