Волчонок и Северный Волк

Мертвая падь оправдывала свое название. Это был глубокий овраг, стиснутый между двумя крутыми склонами, где вековые ели сплетались кронами, почти не пропуская лунный свет. Здесь не было ветра, но холод стоял такой плотный и неподвижный, что казался осязаемым, как ледяная вода. Звуки здесь умирали: шаги тонули в глубоком снегу, а редкий хруст ветки под копытом коня казался громким, как выстрел.

Обоз остановился на дне оврага. Люди двигались медленно, как тени. Слышалось тяжелое сопение коней, звон упряжи и приглушенная ругань гридней, пытавшихся разжечь огонь из обледенелых дров.

— Гнилое место, — проворчал Бьёрн, сплевывая на снег. — Здесь даже вороны не летают. Чуете? Пахнет старой смертью.

Яромир стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны. Кора колола плечо даже сквозь плащ. Он смотрел, как Эйрик помогает распрягать коней.

Варяг двигался скупо, профессионально, но его взгляд то и дело возвращался к освещенным факелами саням византийцев.

В лагере царило нездоровое оживление. Византийские слуги, напуганные дневным инцидентом на порогах, шептались, бросая косые взгляды на суровых киевских воинов. Один из них, молодой грек со шрамом на щеке, поспешно перекрестился, когда Эйрик прошел мимо.

— Подойдите, княжич, — раздался тихий голос из-за занавесок саней Феофилакта.

Яромир помедлил, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Он медленно подошел к саням.

Полог откинулся, и на снег упал ровный, желтый свет дорогого светильника.

Внутри пахло сушеной лавандой и старым вином.

Феофилакт сидел, обложенный подушками.

В руках он держал небольшой бархатный мешочек.

— Мы почти у цели, — сказал он, глядя на Яромира с какой-то почти отеческой жалостью. — Завтра — Переяславль. А дальше наши пути разойдутся. Я уеду в Константинополь, а вы останетесь здесь, в своей холодной и гордой стране. Но перед отъездом я хочу вернуть вам одну вещь. Она... случайно оказалась у моих людей в Киеве, когда мы осматривали казармы перед выездом.

Он развязал тесемки и вытряхнул на ладонь небольшую серебряную фибулу в виде сплетенных волков.

Яромир почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

Эта фибула была его.

Личным подарком князя Игоря на совершеннолетие.

Он потерял её... или думал, что потерял, в ту самую ночь в конюшнях, когда искал тепла в руках Эйрика.

— Мои люди нашли её в соломе, в самом дальнем углу казармы Черной Стражи, — Феофилакт поиграл серебром, и волки на фибуле сверкнули в свете огня. — Там, где спит ваш капитан. Странная находка, не правда ли? Княжеский знак отличия — в постели наемника. В Константинополе такие находки называют «смертным приговором».

Яромир не шевелился.

Он слышал, как за его спиной хрустнул снег.

Эйрик подошел неслышно, остановившись в трех шагах.

Он не видел фибулу, но он видел лицо Яромира и торжествующий блеск в глазах грека.

— Что там, княжич? — голос Эйрика был низким, в нем слышался рокот надвигающейся бури.

— Всего лишь безделушка, — Феофилакт легко подбросил серебро на ладони. — Но она весит больше, чем всё золото, которое мы потеряли на порогах. Яромир, вы ведь понимаете, что эта фибула не может вернуться к вам просто так? Она станет частью моего доклада. Или... она может «затеряться» в снегах Мертвой пади.

Византиец выжидающе замолчал. В этот миг мир вокруг них ожил сотней мелких, зловещих деталей. Яромир слышал, как в костре трещат искры, как один из гридней вдалеке запел тоскливую песню, как тяжело и ритмично дышит Эйрик за его плечом.

— Чего вы хотите? — выдохнул Яромир. Его голос сорвался.

— Мне не нужно верность, — повторил Феофилакт, подаваясь вперед. Его лицо в свете лампы стало похожим на череп. — Мне нужно, чтобы в Киеве у меня был человек, который будет обязан мне жизнью. Каждое ваше решение, каждый шаг на престоле будет согласован со мной. Вы станете моими глазами и руками на Севере. А взамен... ваш варяг будет жить. До тех пор, пока вы верны нашей «дружбе».

Эйрик сделал шаг вперед, его рука легла на рукоять меча, но Яромир резко вскинул руку, останавливая его.

— Убирайся к своим коням, Эйрик, — приказал Яромир. Он не обернулся, но его голос вибрировал от сдерживаемой боли.

— Яромир... — начал было варяг, но княжич перебил его, почти выкрикнув: — Уходи! Это приказ!

Эйрик замер.

В его глазах промелькнула такая смесь ярости и преданности, что Яромиру захотелось упасть в этот снег и больше не подниматься.

Варяг медленно, не сводя глаз с Феофилакта, отступил в темноту леса.

Феофилакт удовлетворенно кивнул и протянул фибулу Яромиру. — Возьмите. Пусть она напоминает вам о цене вашей... свободы.

Яромир взял серебро.

Оно было ледяным.

Он сжал кулак так сильно, что острые края волчьих морд впились в ладонь.

— Вы совершили ошибку, господин посол, — тихо сказал Яромир, глядя прямо в глаза греку. — Вы думаете, что надели на меня поводок. Но вы просто дали мне повод ненавидеть вас больше, чем смерть. А в нашей стране ненависть — это самый надежный способ согреться зимой.

Он развернулся и пошел прочь от саней, вглубь Мертвой пади, туда, где в тени старой ели его ждал Эйрик.

Они стояли в полной темноте, скрытые от чужих глаз тяжелыми ветвями.

Эйрик не спрашивал.

Он просто притянул Яромира к себе, прижимая его голову к своему кожаному доспеху.

Яромир не плакал — у него не осталось слез.

Он просто сжимал в руке окровавленное серебро, понимая, что с этого момента их любовь окончательно превратилась в войну, где пленных не берут.

— Он умрет, — прошептал Эйрик ему в волосы. — Клянусь всеми богами, которых я знаю, он не доедет до моря.

— Нет, — ответил Яромир, поднимая голову. В его взгляде Феофилакт уже не увидел бы мальчика. — Он доедет. Он будет жить. Чтобы напоминать нам о том, кем мы стали. Но он еще не знает, что цена его жизни — это моя вечная тень за его спиной.