Глава 40: Дорога теней
Снег летел в лицо колючей крупой, превращая мир в белое ничто. Караул уходил всё дальше от Киева, углубляясь в черные, замерзшие леса. Византийское посольство двигалось медленно: тяжелые крытые повозки вязли в сугробах, а кони греков, привыкшие к мягкому солнцу, исходили паром и хрипели.
Яромир ехал впереди, его плащ обледенел и стал жестким, как доспех. Эйрик, по праву командира охраны, держался чуть позади и слева. Между ними не было сказано ни слова за весь день, но напряжение, вибрировавшее в воздухе, было сильнее любого крика. Они оба чувствовали на своих спинах один и тот же взгляд.
Господин Феофилакт ехал в закрытых санях, но занавески из тяжелой парчи почти всегда оставались приоткрытыми. Его глаза, темные и неподвижные, следили за ритмом их движения, за тем, как синхронно они поворачивают головы, за тем, как конь Эйрика всегда прижимается ближе к коню Яромира на узких тропах.
Костер и шелк
Ночлег устроили на опушке старого бора. Гридни рубили лапник, варяги жгли огромные костры. Яромир сидел у огня, глядя, как пламя пожирает сухие ветви.
— Княжич, — мягкий голос Феофилакта заставил его вздрогнуть. Византиец подошел неслышно, кутаясь в подбитую соболем ромейскую мантию. — Позволите ли присесть? Старые кости плохо переносят ваш... искренний климат.
Яромир коротко кивнул. Эйрик, стоявший в пяти шагах у сосны, мгновенно повернул голову. Его рука, затянутая в кожаную перчатку, привычно легла на оголовье секиры.
— Вы кажетесь задумчивым, — Феофилакт протянул тонкие ладони к огню. — Юность должна греться мечтами о славе, а не тяжелыми думами. Или, быть может, дело не в славе, а в выборе? В Константинополе говорят: «Трудно сидеть на двух конях одновременно, особенно если один из них — дикий зверь, а другой — трон».
— У вас много поговорок, господин посол, — холодно отозвался Яромир. — Но у нас на Руси говорят проще: «Чужой костер не грей, своих дров не жалей». К чему вы клоните?
Византиец улыбнулся — одними губами. — Я лишь сочувствую. Быть наследником великой княгини — тяжелый крест. Ольга — женщина редкого ума. Она умеет отсекать всё лишнее. Друзей, врагов... — он на мгновение замолчал, бросив мимолетный взгляд на Эйрика. — И даже привязанности, которые мешают государству. Вы ведь понимаете, что ваш «щит» слишком ярко блестит в лучах заката? Это привлекает внимание. А внимание — это первый шаг к доносу.
Ловушка слов
Эйрик сделал шаг вперед, выходя из тени деревьев. Его лицо, освещенное пляшущим пламенем, казалось высеченным из камня. — В наших лесах, господин грек, внимание чаще всего привлекают те, кто слишком много говорит. Медведи не любят шума.
Феофилакт даже не обернулся. Он продолжал смотреть на Яромира. — Остроумно. Но медведь — это сила, а я говорю о мудрости. Скажите, Яромир, что вы сделаете, когда император Иоанн спросит меня в своем тайном кабинете: «Правда ли, что будущий правитель русов делит ложе и помыслы с наемником-язычником?». Смогу ли я солгать, глядя в глаза помазаннику божьему? И какова будет цена моей лжи?
Воздух в круге света стал густым, как смола. Яромир почувствовал, как ярость, холодная и острая, закипает в груди. Он понял: Феофилакт не просто шантажирует их. Он пробует на вкус их страх, ищет, кто сломается первым.
— Вы требуете золота? — тихо спросил Яромир.
— Золото — это для купцов, — Феофилакт поднялся, стряхивая снег с мантии. — Мне нужны гарантии. Когда вы станете великим князем, Византия должна иметь верного друга. Друга, который будет помнить, кому он обязан своим... спокойствием. И своей тайной.
Он склонил голову в изысканном поклоне и направился к своим саням.
Тень над снегом
Когда посол скрылся в темноте, Эйрик подошел к Яромиру. Его пальцы сжались на плече юноши — на этот раз нежно, но с такой силой, что Яромир почувствовал тепло сквозь слои одежды.
— Его надо убирать, — прошептал Эйрик. Голос его вибрировал от сдерживаемой ярости. — Сейчас. Пока мы не дошли до Переяславля. Один точный удар, и его «память» останется в этих сугробах.
— Нет, — Яромир поднял на него глаза, и Эйрик увидел в них ту самую сталь, которая родилась на площади во время казни. — Если он погибнет сейчас, император поймет всё без всяких доносов. Он заманил нас в клетку, Эйрик. Теперь он — наш хозяин, пока мы не найдем, чем прижать его самого.
Эйрик опустился на колено перед Яромиром, заставляя того посмотреть на него. — Ты слышал его, волчонок? Он хочет сделать из тебя раба Византии. Твоя любовь ко мне — это поводок в его руках.
— Значит, мы перегрызем этот поводок, — Яромир коснулся щеки Эйрика, на мгновение забыв о страже и чужих глазах. — Но не сейчас. Сейчас мы будем играть в его игру.
В этот момент из темноты леса донесся долгий, протяжный вой волка. Словно ответ на их мысли. На горизонте, там, где лежали дикие земли и пороги, небо окрасилось в тревожный багрянец.
Финал: Яромир смотрел вслед ушедшему послу, понимая, что эта дорога ведет их не к миру, а к новой, еще более страшной войне. Войне, где враг не заносит меч, а шепчет на ухо, и где их любовь — единственное, что дает силы дышать, — стала их самым смертоносным проклятием.