6 глава
Утро началось с тишины.
Лена проснулась оттого, что кто-то осторожно тронул её за плечо. Она открыла глаза — над ней стояла тётя Диляра, уже одетая, с собранными в пучок тёмными волосами, в простом светлом платье. Рядом стоял чемодан — не маленькая сумка, а самый настоящий чемодан.
— Вставай, Леночка, — сказала она негромко.
Лена села на кровати, потёрла глаза, уставилась на чемодан:
— Ты куда?
— На дачу, — тётя Диляра вздохнула. — На несколько дней. Там помидоры, огурцы, картошка, а без меня никто не сделает. Дядя Кирилл в Ленинград уехал, в командировку. Так что вы тут сами.
— Может помощь нужна?
— Да не, для меня наоборот это вид отдыха — улыбнула Диляра.
— Нас надолго оставляешь? — Лена улыбнулась.
— Дня на три-четыре. В холодильнике всё есть, готовить умеешь, не маленькая, — тётя Диляра наклонилась, поцеловала её в лоб. — Если что — звоните. Но я надеюсь, что ничего не случится.
— Не случится, — пообещала Лена.
Тётя Диляра посмотрела на неё внимательно, будто хотела что-то добавить, но не стала. Взяла чемодан и вышла из комнаты. Через минуту хлопнула входная дверь.
Лена осталась одна.
Она не торопилась вставать. Лежала, смотрела в потолок. Вчерашний вечер стоял перед глазами: качели, Турбо, его уход. И этот его голос: «Иди домой, Суворова, поздно уже». Она тогда чуть не закричала ему вслед, но сдержалась.
«Суворова», — вспомнила она. Он назвал её по фамилии. Как будто отодвинул на расстояние.
Лена вздохнула, села и побрела на кухню.
На столе её ждал завтрак: чайник с горячей водой, свежие пирожки, масло, варенье. Лена налила чай, откусила пирожок, но вкуса не чувствовала.
— Поговорить не можешь, — прошептала Лена в кружку. — Только убегаешь.
Но где-то глубоко внутри она понимала: он боится. Не её. Себя.
Закончив завтрак, Лена пошла одеваться.
Она надела джинсовую юбку чуть выше колена, лёгкую белую майку, кроссовки. Волосы распустила — они падали на плечи мягкими светлыми волнами. На шее — серебряный крестик, единственное украшение, которое она носила всегда. Посмотрела на себя в зеркало платяного шкафа: простая, но ухоженная, свежая.
— Нормально, — сказала себе и вышла во двор.
День обещал быть жарким. Солнце уже поднялось достаточно высоко, асфальт начал прогреваться, воздух дрожал над крышами. На лавочке сидела соседка с кошкой, кивнула Лене, но та не стала останавливаться.
Она села на качели — те самые, где вчера сидел Турбо. Потрогала цепь, ещё хранившую тепло его рук. Потом тряхнула головой, отгоняя мысли.
— Хватит, — сказала она себе вслух.
Из-за угла показалась Вера. В красном топе, чёрных шортах, с огромной сумкой через плечо, с весёлым лицом. Тёмные волосы растрёпаны, глаза блестят.
— Ленка! А я к тебе! — заорала она на весь двор. — Пошли на рынок!
— Какой ещё рынок? — Лена улыбнулась невольно — Вера умела разряжать атмосферу одним своим видом.
— Центральный. Бабушка просила зелени купить. А заодно посмотрим, что там продаётся. Говорят, у вас тут и джинсы можно найти импортные, если знать, куда смотреть.
— У нас? — Лена усмехнулась. — Ты уже говоришь «у нас»?
— А я быстро привыкаю, — Вера подмигнула. — Пошли, чего сидеть?
Лена встала.
Рынок гудел, как улей.
Пахло зеленью, мясом, фруктами и ещё чем-то восточным — специями, кофе, свежим хлебом. Торговцы выкрикивали товар, покупатели толпились у прилавков, кто-то торговался, кто-то просто разглядывал.
Вера вертела головой во все стороны.
— О, смотри, джинсы! — она дёрнула Лену за рукав. — Надо спросить, сколько.
— Вера, мы за зеленью, — напомнила Лена.
— Зелень успеется.
Они купили зелень, потом Вера зачем-то купила помидоры, огурцы и ещё какие-то фрукты. Лена просто шла следом, наблюдая и изредка улыбаясь.
В толпе они наткнулись на Айгуль.
Та стояла у прилавка с зеленью, выбирала петрушку. На ней было простое светлое платье в мелкий цветочек, волосы забраны в хвост. Увидев девушек, заулыбалась своей застенчивой улыбкой.
— Лена! Вера! Привет.
— Айгуль, привет, — Лена подошла ближе. — Ты тоже на рынке?
— Да, родители отправили, — Айгуль вздохнула, но без жалобы. — Мать сказала: «Сходи, ты всё равно ничего не делаешь». А я как раз собиралась к Марату в мастерскую, но теперь сначала домой, продукты отнесу.
— А он что, один там? — спросила Вера.
— Нет, пацаны все. Вова, Турбо, Зима, Илья. Работают.
Айгуль оглянулась и понизила голос:
— Слышала, Цыган что-то замышляет. Домбытовские шевелятся. После того, что на дискотеке было, он не успокоится.
Вера фыркнула:
— Ой, да этот Цыган — петух надутый. Подумаешь, нашёлся. В Москве таких быстро на место ставят.
— В Москве, — усмехнулась Лена. — А здесь не Москва. Здесь он авторитет.
— Авторитет — извращенец и хамло? — Вера скривилась. — Да он даже говорить нормально не умеет. Я таких на дискотеках видела — один вид, а внутри пустота.
Айгуль испуганно огляделась:
— Ты тише, услышит кто.
— И что? — Вера не унималась. — Правда глаза колет. Мразь он, а не авторитет.
— Вера, хватит, — осадила её Лена. — Не здесь и не сейчас.
Вера скрестила руки на груди, но замолчала.
— Мы можем к ним зайти? — спросила Лена у Айгуль. — В мастерскую.
— Конечно. Марат будет рад. Он вечно голодный.
— Тогда пошли, — сказала Лена. — Только сначала зелень твою донесём.
Она взяла у Айгуль сумку потяжелее, и они двинулись к выходу с рынка. По дороге заскочили в пекарню, купили два десятка пирожков — с мясом, с капустой, с картошкой. Вера щедро расплатилась, сказав: «Московские деньги, пусть идут на благое дело»
К мастерской они подошли через час, когда солнце уже пекло немилосердно.
Мастерская встретила их запахом масла, бензина и железа. Внутри было душно, но пацаны, казалось, не замечали.
Марат возился под капотом старого «жигуля», вытирая пот со лба. Зима молча крутил гайки у верстака — его спокойствие казалось непоколебимым. На нём была старая футболка и джинсы в масле. Илья с задумчивым видом пытался накачать колесо ручным насосом и, судя по всему, проигрывал этой битве.
Вова сидел на ящике, листал какую-то инструкцию. Увидел девушек, кивнул.
— Заходите, — сказал он. — Только осторожно, тут грязно.
— Мы не в белом, — отмахнулась Вера.
Айгуль поставила пакет с пирожками на верстак, развернула.
— Мы угощаем, — сказала она. — С мясом, с капустой, с картошкой.
Илья тут же бросил насос и подбежал:
— С мясом? Айгуль, ты ангел!
— Ты бы руки помыл, — заметила Вера.
— Я чистыми возьму! — Илья показал ладони, но они были в масле и грязи.
Все засмеялись. Илья обиженно надул губы, но пошёл мыть руки.
Вернувшись, он схватил пирожок с мясом, откусил половину, довольно зажмурился. Потом посмотрел на Веру и Лену:
— А вы чего такие? Пирожки только в магазинах покупаете? Привыкли, что за вас всё мамочки да тёти делают? Обслуга, поди, дома?
Лена фыркнула, собираясь ответить, но Турбо, стоявший у стены, подал голос:
— Илья, кончай. Не твоё дело.
— А чё такого? Я ж спросил просто, — не унимался Илья.
Турбо поднял на него тяжёлый взгляд. Не сказал ни слова — просто посмотрел. Илья стушевался, замолчал и уткнулся в пирожок.
— Ладно, молчу, — буркнул он.
Пацаны засмеялись. Зима хлопнул Илью по плечу.
— Турбо тебя уделал, Илья, — усмехнулся Марат.
— А вы не смейтесь, — огрызнулся Илья, но сам улыбнулся.
Лена посмотрела на Турбо. Он перехватил её взгляд и отвернулся.
Лена взяла пирожок с капустой, откусила. Тесто было мягким, воздушным, начинка — сочной.
В этот момент дверь мастерской открылась, и вошёл молодой парень — из своих, универсамовских. Весь взволнованный, оглядываясь, будто шкерился от кого-то.
— Адидас, — позвал он. — Поговорить надо.
Вова кивнул, отложил инструмент.
— Что случилось? — спросил он.
Парень подошёл ближе, заговорил тихо, но в мастерской было слышно всё:
— От Жёлтого гонец. Домбытовские собирают стрелку. Поговорить хотят. Вопрос решить, который на дискотеке произошёл.
Вова помрачнел. Турбо встал, подошёл к ним. Марат вылез из-под капота, вытирая руки ветошью, но держался позади, не лез вперёд старших.
— Когда? — спросил Вова.
— Сегодня вечером. У ДК.
— Готовьтесь, — коротко бросил Вова. — Все свои пусть будут на месте. И девчонок предупредите — чтобы не лезли.
Лена шагнула вперёд.
— Вова, я пойду с вами. Я сама хочу поговорить с Цыганом.
В мастерской повисла тишина.
— Ты с ума сошла? — Вова повернулся к ней.
— Я в своём уме. Это я стала причиной. Я и решу.
— Ничего ты решать не будешь, — отрезал Вова.
— А кто будет? Ты? — Лена скрестила руки на груди. — Вы уже пробовали говорить. Ничего не изменилось. Может, я смогу до него достучаться.
— До него нельзя достучаться, — жёстко сказал Вова. — Это не просто про тебя, Лена. Он не по понятиям поступает. И весь домбыт за ним. Это война группировок. А ты — девка, и не местная. Тебе туда нельзя.
— Девка, и не местная - усмехнуламь Суворова — звучит, как приговор.
— Я всё сказал, дома посидишь, — добавил Вова.
Лена усмехнулась холодно:
— Ты со своим «посидишь» погуляй.
Вова шагнул к ней. Глаза его потемнели.
— Ты чё сказала?
— То, что слышал.
Турбо тоже шагнул вперёд, но Зима молча положил руку ему на плечо, удерживая. Турбо дёрнулся, но остался на месте.
— Ты вообще границы понимаешь? — сказал Турбо глухо. — Это не базар, Лена. Это старшие говорят.
— А ты меня к вашим порядкам не привязывай, — Лена посмотрела ему прямо в глаза. — Я не скорлупа и не чушпан. Я — человек. Сама за себя. И я имею право голоса.
— Не имеешь, — отрезал Вова. — Пока ты здесь, я за тебя отвечаю.
— Ты за меня не решай, — Лена повысила голос, но не сорвалась. — Мне отца хватает.
Вова замер. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Лена, иди домой. Сейчас же. И не высовывайся. Вера, проводи её.
— Вова...
— Я сказал.
Лена сжала кулаки, но спорить не стала. Развернулась и вышла. Вера побежала за ней.
Вечер опустился на Казань тревожно и тяжело.
Лена сидела в своей комнате, на подоконнике, курила и смотрела во двор. В комнате было темно — свет она не зажигала. Сигарета дымилась в руке, пальцы не дрожали.
Она слышала, как пацаны собирались в прихожей. Голоса Вовы, Турбо, Марата. Как Вова отдавал команды: «Ты здесь, ты там, шкериться и не высовываться». Как хлопнула входная дверь.
Тишина.
Лена докурила, затушила бычок в банку. Сидела, смотрела в темноту.
Лена спрыгнула с подоконника, натянула кроссовки и выбежала в коридор.
В коридоре никого не было. Она пошла к выходу — и упёрлась в запертую дверь. Ключа не было.
— Вова? — позвала она.
Тишина. А потом сзади раздался кашель.
Лена резко обернулась. Вова стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку. Света не было, но в темноте она видела его силуэт.
— Ты чего? — спросила она.
— А ты чего? — ответил он устало. — Кроссовки надела. Собралась куда?
— Вова, открой дверь.
— Не открою.
Он шагнул к ней, взял за плечо и повёл обратно в комнату.
— Вова, не смей!
— Сиди! — сказал он, втолкнув её внутрь. — И не высовывайся.
— Я тебя не собака! Пацанам своим команды раздавай!
— Как мы заговорили. — Он захлопнул дверь. Лена услышала, как повернулся ключ в замке.
— Вова! Мне надо будет я через окно вылезу — колотила Суворова в дверь.
— Услышано, — раздалось из коридора.
Злилась, но не плакала.В какой-то момент уже была готова и правда вылезть через окно, но инстинкт самосохранения взял вверх.
Лена сжала кулаки, но ничего не ответила. Отошла от двери, села на кровать.
Она не спала. Сидела в темноте, смотрела в окно. Курить не хотелось. Хотелось врезать кому-нибудь. Но некому.
Так она просидела почти всю ночь.
Около трёх часов ночи хлопнула входная дверь. Шаги, голоса. Тяжёлые, усталые.
Лена вскочила, подбежала к двери.
— Вова, открой!
— Сейчас.
Ключ повернулся. Дверь открылась.
Вова стоял на пороге — уставший, грязный, с рассечённой бровью, но живой. За ним — Марат, целый, только грязный. И Турбо.
Он смотрел на неё — в упор, тяжело. На его скуле краснел свежий синяк, губа разбита, рука перемотана какой-то тряпкой.
Турбо шагнул в комнату, оглядел Лену, потом перевёл взгляд на Вову:
— Ты чё реально её запер, Адидас?
— Реально, — ответил Вова без тени смущения. — А ты хотел, чтобы она к Цыгану побежала?
Турбо промолчал. Только дёрнул щекой.
Лена не сказала ни слова. Прошла мимо них на кухню, достала аптечку.
— Садитесь, — сказала холодно. — Обработаю.
Марат сел первым. Лена молча обработала ему ссадину на руке, заклеила пластырем.
— Лен, ты не обижайся, — начал он. — Ну правда, нельзя было. Ты же понимаешь.
— Понимаю, — ответила Лена сухо. — Рот открой.
— Что?
— Рот открой. Губу разбил.
Марат послушно открыл рот. Лена обработала ранку.
Вова сел следующим. Лена взяла ватку, перекись. Молча обработала ему бровь, рассечённую губу. Вова морщился, но терпел.
— Ничего, — сказал он, когда она закончила. — Пусть молчит. Может, язык отдохнёт.
Лена даже не посмотрела на него. Отложила ватку, достала бинт.
— Дальше, — сказала она.
Турбо сел на табуретку. Вова и Марат переглянулись и вышли на кухню — сказали, что есть хотят, голодные после стрелки.
Лена взяла руку Турбо, начала разматывать грязную тряпку. Он молчал. Она молчала.
— Как всё прошло? — спросила Лена, не поднимая глаз.
— Нормально, — ответил Турбо. — Поговорили.
— И что Цыган?
— Стоял на своём. Говорил, что ты его позорила. Что он такого не прощает.
— А вы?
— А мы сказали, что если он к тебе подойдёт — пожалеет.
— И он поверил?
— Тупому человеку трудно объяснить, но надеемся, что понял, — глухо ответил Валера.
Лена обрабатывала рану на его руке — длинную царапину, неглубокую, но грязную.
— Ты бы хоть промыл, — сказала она.
— Думал, ты промоешь.
— Я не твоя медсестра.
— А кто?
Лена подняла глаза. Посмотрела на него в упор.
— Никто.
— Ты врешь, — сказал он тихо.
— Не вру.
— Врёшь.
— Отвали, — начинала злиться Суворова.
Она прислонила ватку с перекисью к ране со всей силы. Парень зашипел:
— Жёстко, но доступно и понятно.
— Готово, — сказала Лена, после того, как закрепила бинт.
— Спасибо.
— Не за что.
Она убрала руки, хотела встать, но он перехватил её запястье.
— Погоди.
Лена замерла.
— Ты злишься? — спросил он.
— Не твоё дело, злюсь я или нет.
— Моё.
Она выдернула руку.
— Ты ничего обо мне не знаешь, Туркин. И не узнаешь, если будешь убегать каждый раз.
Он смотрел на неё долго. Потом сказал:
— А ты не убегаешь?
— Я как раз таки и не убегаю. Как нормальный человек стараюсь прямо в глаза говорить.
Он хотел что-то ответить, но с кухни раздался голос Вовы:
— Валера иди ешь. Остынет.
Турбо вздохнул, встал.
— Завтра поговорим, — сказал он.
— Завтра, — ответила Лена.
Он вышел. Лена осталась сидеть, глядя на грязную ватку и пузырьки с перекисью.
Ночью она не спала.
Сидела на подоконнике, смотрела в тёмное окно. Курить не хотелось. Хотелось одного — чтобы появилась уже какая-нибудь стабильность.