8 глава
Лена проснулась от того, что кто-то ходил по веранде.
За окном было ещё серо — раннее утро, солнце только начинало золотить верхушки берёз. Пахло росой, травой и тем особым утренним холодком, который бывает только за городом. Она лежала на старом диване в большой комнате, укрытая пледом, и не сразу поняла, где находится. Потом вспомнила: дача. Вчерашний день. Речка. Его взгляд. Его руки.
Лена села, потянулась. В доме было тихо — все ещё спали. Она накинула кофту, сунула ноги в кроссовки и вышла на веранду.
Турбо сидел на перилах, пил чай из кружки и смотрел куда-то вдаль. В утреннем свете его лицо казалось спокойнее, чем обычно — не было той привычной жёсткости, той маски, которую он надевал при всех. Он был просто Валера. Уставший, задумчивый, почти домашний.
Увидел её, кивнул.
— Выспалась? — спросил он.
— Не очень, — ответила Лена, садясь рядом. — Диван старый. И вообще, я не привыкла спать, когда уже светло.
Она говорила это, а сама смотрела на него краем глаза. Как он держит кружку — пальцы длинные, чуть грязные, с заусенцами. Руки рабочего человека. Она вдруг поймала себя на мысли, что рассматривает его руки уже не в первый раз.
— А ты не ворчи, — усмехнулся он. — Мы вообще на полу спали.
— Кто — мы?
— Я, Марат и Зима. Илья с Верой на кухне. Кощей в кресле.
— А Вова?
— Вова в баню ушёл с вечера, — сказал Турбо. — Сказал, что выспится там.
Она забрала у Турбо кружку, сделала глоток. Чай был уже холодный, с горчинкой. Она поморщилась, но допила — не пропадать же добру.
— Дурочка, — сказал Турбо, забирая кружку обратно. — Сказала бы — новый заварил, мне не трудно.
Его голос при этих словах стал тише, мягче. Лена подняла на него глаза. Он смотрел на неё — не так, как смотрел раньше. Не колюче, не с вызовом. А как-то... тепло.
— Я сама заварю, — ответила она, но в голосе не было обычной холодности.
— Сиди.
Он ушёл в дом. Лена осталась на перилах одна, прислушиваясь к себе. Что это было? Почему у неё внутри всё перевернулось от одного слова «дурочка»? Она усмехнулась собственным мыслям.
Турбо вернулся через минуту с двумя кружками горячего чая. Протянул одну Лене.
— Спасибо, — сказала она.
Он кивнул, сел рядом. Их плечи почти касались. Лена чувствовала тепло, исходящее от него — не только от кружки, от самого него. Она не отодвинулась.
— Ты чего так рано? — спросила она, чтобы нарушить тишину.
— Не спится.
— Тоже?
Он посмотрел на неё. В утреннем свете глаза его казались светлее, чем обычно — не такими тёмными и злыми, а скорее задумчивыми, почти грустными. Лена поймала себя на мысли, что может смотреть на него бесконечно.
— Я думал о том, что ты вчера сказала, — произнёс он негромко. — О фигурном катании. О травме.
— И что?
Она спросила это почти равнодушно, но внутри всё сжалось. Ей было страшно. Страшно, что он спросит что-то ещё. Страшно, что посмотрит на неё с жалостью.
— Ничего, — он покачал головой. — Просто... я не знал, что ты через такое прошла.
— Ты не спрашивал.
— Ты не говорила.
Она замолчала. Внизу, в саду, запела какая-то птица. Вдалеке лаяла собака. Мир просыпался, а они сидели на старой веранде, пили чай и говорили о том, о чём никогда не говорили раньше.
— Лена, — позвал он.
— М?
— Я хочу, чтобы ты знала. Я не убегу больше.
Она повернулась к нему. В его глазах не было ни вызова, ни бравады. Только что-то твёрдое и одновременно уязвимое.
— Обещаешь? — спросила она тихо.
— Обещаю, — сказал он. И добавил, глядя прямо в глаза: — Слово пацана даю.
Лена замерла. Она знала, что это значит. В их мире «слово пацана» — не просто обещание. Это клятва, которую нельзя нарушить. Это серьёзнее, чем «честное слово» или «клянусь». Это — жизнь.
Она кивнула.
— Я поняла, — сказала она. — Спасибо.
— Не за что, — ответил он, но в голосе не было обычной грубости. Только тишина. И утро. И чай в кружках.
В этот момент дверь из дома открылась, и на веранду вышел Кощей — заспанный, в майке и старых джинсах, с сигаретой в зубах. Увидел их, прищурился.
— О, смотрю, вы тут уже вдвоём, — протянул он с усмешкой. — А мы там в доме думали, кто чайник зажёг. Оказывается, Турбо решил свои прямые обязанности вспомнить.
— Какие ещё обязанности? — нахмурился Турбо.
— Ну как же, — Кощей сделал глубокую затяжку, выпустил дым в сторону сада. — Чай разливать, комплименты говорить, на рассветах с девушками разговаривать. Ты, я смотрю, разносторонний.
Турбо не огрызнулся. Только дёрнул щекой, но уголки губ чуть дрогнули — то ли в усмешке, то ли в смущении.
— Костя, — сказала Лена спокойно. — Ты бы пошёл умылся. У тебя волосы в разные стороны торчат.
— А я творческая личность, — усмехнулся Кощей, ничуть не обидевшись. — Мне можно.
Он хлопнул Турбо по плечу, но мягко, без вызова.
— Ладно, не буду мешать. Чай мне оставьте, — сказал он и ушёл в дом.
Турбо проводил его взглядом, потом повернулся к Лене.
— Ну и друзья у тебя, — сказал он.
— А ты думал, — ответила Лена, и впервые за утро улыбнулась — не колко, не с вызовом, а просто.
Они сидели на веранде, пили чай и смотрели, как просыпается новый день. Лена думала о том, как легко он взял её кружку, как сказал «мне не трудно», как смотрел на неё этим своим новым взглядом. И о том, как Кощей их подколол, а Турбо не взбесился — принял, почти улыбнулся. Впервые за долгое время ей не хотелось никуда спешить. Не хотелось думать о Москве, об отце, об экзаменах. Хотелось сидеть здесь, рядом с ним, и чувствовать, что мир не рушится, а только начинается.
К десяти утра все собрались.
Солнце уже поднялось выше, разогнало утренний туман, и дача заиграла по-другому — ярко, звонко, почти празднично. Берёзы шелестели листвой, в траве стрекотали кузнечики, с реки тянуло прохладой.
Марат и Зима грузили вещи в машины. Марат что-то говорил, жестикулировал, Зима молча кивал — их тандем уже не удивлял. Илья крутился вокруг Веры, помогая ей упаковать сумку, но делал это так неуклюже, что Вера в конце концов отобрала у него вещи и сложила всё сама.
— Ты бы лучше сходил, проверил, ничего ли мы не забыли, — сказала она, но без злости.
— А что забыли? — растерялся Илья.
— Ну, например, твою кепку. Она вон на перилах висит.
Илья хлопнул себя по лбу и побежал.
Лена стояла у крыльца, смотрела на всё это и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Обычная суета, обычные люди, но сегодня всё казалось другим. Может быть, потому что утро началось не так, как обычно.
Кощей курил у калитки, разговаривал с Вовой. Тот вышел из бани — уставший, но спокойный, с полотенцем на плече. На вопросы Марата отвечал коротко, но без обычной резкости.
— Давайте быстрее, — сказал Вова. — В городе дел полно.
— Каких дел? — спросил Марат, закидывая последнюю сумку в багажник.
— Увидишь, — ответил Вова, и в его голосе Лена уловила что-то необычное. Какую-то скрытую тревогу.
Она подошла к брату, заглянула в лицо.
— Что случилось?
— Потом, — ответил он, не глядя на неё. — Сначала доедем.
Лена перевела взгляд на Турбо. Тот стоял у белой «Волги», тоже смотрел на Вову. Их взгляды встретились — он чуть заметно качнул головой, словно говорил: «Не сейчас».
Она кивнула, ничего не сказала.
В машине все были молчаливее, чем вчера. Даже Илья не включал «Ласковый май». Кощей курил, глядя на дорогу, иногда поглядывая в зеркало заднего вида. Вера притихла, сжимала Ленину руку.
— Ты чего? — шепнула Лена.
— Не знаю, — ответила Вера. — Чувствую, что что-то случилось. Вон как Адидас напряжён.
Лена посмотрела вперёд, на белую «Волгу», которая шла чуть впереди. Вова за рулём сидел прямо, руки на руле сжаты. Марат что-то говорил, но тот не отвечал.
— Может, ничего страшного, — сказала Лена, но сама не верила.
Машины въехали в Казань ближе к обеду. Город встретил их привычной суетой — гудки машин, запах бензина, тополиный пух, летящий в лицо. Лена прикрыла глаза, выдохнула. После дачной тишины возвращаться сюда не хотелось.
У качалки их уже ждали.
У ворот стояли двое — Ринат и ещё один парень, которого Лена раньше не видела. Оба хмурые, напряжённые. Ринат о чём-то говорил, жестикулировал, второй кивал, поглядывая по сторонам.
— Адидас, — Ринат кивнул Вове, когда тот вышел из машины. — Поговорить надо.
— Говори, — Вова подошёл ближе, Турбо — за ним.
Лена вылезла из чёрной «Волги», хотела подойти, но Вера перехватила её за руку.
— Не лезь, — шепнула Вера. — Сами разберутся.
— Я только послушать.
— Лен, не надо.
Лена остановилась, но уши навострила.
— Цыган вчера приходил, — говорил Ринат. — С людьми. Спрашивал, где ты.
— Что сказали?
— Что не знаем. Он не поверил. Сказал, что вернётся.
Вова помрачнел. Лена видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. Рядом стоял Турбо — молчал, но желваки ходили.
— Где остальные? — спросил Вова.
— У себя. Ждут.
— Кощей, — Вова повернулся к другу. — Ты как?
— Нормально, — Кощей затушил сигарету. — Если надо будет — подстрахуем.
Вова кивнул.
— Ленка, Вера, — он повернулся к ним. — Идите домой.
— Вова...
— Без разговоров. Идите.
Лена хотела возразить. Уже открыла рот, чтобы сказать, что она не маленькая, что имеет право знать. Но Турбо посмотрел на неё — и она промолчала.
В его взгляде было что-то, что заставило её замолчать. Не приказ, не грубость. Просьба. Он просил её уйти.
Лена взяла Веру за руку и пошла к выходу.
У ворот она обернулась. Вова и Турбо уже разговаривали с Ринатом, жестикулировали. Кощей стоял чуть поодаль, курил и слушал. Зима, как всегда, молчал, прислонившись к стене.
— Что думаешь? — спросила Вера.
— Думаю, что они опять что-то от нас скрывают, — ответила Лена.
— А ты не думай. Иди домой, готовься к экзаменам. Наше дело маленькое.
— Наше? — Лена усмехнулась. — С каких пор ты стала такой благоразумной?
— С тех пор, как поняла, что эти пацаны решают вопросы, в которые нам лучше не лезть, — Вера посмотрела на неё серьёзно. — Лен, я не хочу, чтобы ты пострадала.
Лена вздохнула.
— Я тоже не хочу, — сказала она. — Но и сидеть в стороне, когда они там...
— Они справятся, — перебила Вера. — Ты им веришь?
Лена помолчала.
— Верю, — сказала она наконец.
— Тогда иди домой.
Они вышли со двора, и Лена ещё раз обернулась. Турбо смотрел на неё. Издалека, через весь двор. Кивнул. Она кивнула в ответ.
Дома было пусто.
Тётя Диляра была на работе — она ушла рано утром, ещё до их приезда. Лена прошла в свою комнату, села на кровать.
Мысли путались.
Цыган. Опять Цыган. Он не успокоится. Он будет приходить снова и снова. И Вова будет её прятать. И Турбо будет стоять между ними.
«Слово пацана даю».
Она сжала пальцы. Обещать — одно. Выполнить — другое.
Зазвонил телефон. Лена сняла трубку в коридоре.
— Алло?
— Лена, это Миша, — голос друга детства звучал бодро, но в нём чувствовалась та особая нотка, которую Лена называла «дипломатичной». — Как ты там? В Казани?
— Нормально, — ответила Лена. — А ты где?
— В Москве. Приехал на пару дней. Решил позвонить, узнать, как дела. Отец твой мне звонил, спрашивал про тебя. Созваниваемся ли мы.
— И что ты ему сказал?
— Что ты готовишься к экзаменам. А что, не так?
— Так, — вздохнула Лена. — Миш, я подумала... может, мне подать документы в Казани?
Миша замолчал. На том конце провода повисла тишина — та самая, которая бывает перед серьёзным разговором.
— Серьёзно? — спросил он наконец. — Ты хочешь остаться там?
— Не знаю. Думаю.
— Лен, — голос Миши стал мягче, но в нём появилась та настойчивость, которую Лена знала с детства. — Ты уверена? Ты понимаешь, что это значит? Казань — это не Москва. Там другие возможности, другие связи. И потом... — он запнулся. — Эти твои... друзья.
— Что — друзья? — Лена напряглась.
— Ты поаккуратнее с ними, — сказал Миша. — У них там свои законы, свои правила. Я не хочу, чтобы ты...
— Они хорошие, — перебила Лена.
— Хорошие? — Миша усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Лена, я не спорю. Может, они и правда хорошие. Но этот мир... он ломает. Понимаешь? Они живут по понятиям, по улице. А ты... ты из другого теста. Ты привыкла к другому.
— Ты хочешь сказать, что я не справлюсь? — Лена почувствовала, как внутри поднимается злость.
— Я хочу сказать, что ты слишком много на себя берёшь, — ответил Миша. — Ты думаешь, что всех спасёшь. Что сможешь быть своей среди них. А они, может быть, и рады тебя принять, но цена... цена может оказаться выше, чем ты готова заплатить.
— Какая цена? — Лена сжала трубку.
— Ну, не знаю, — голос Миши стал жёстче. — Может быть, тебе придётся выбирать между ними и своей семьёй. Между ними и Москвой. Между ними и... той жизнью, которую ты знаешь. Ты готова к этому?
Лена замолчала.
— Я просто хочу, чтобы ты была осторожна, — сказал Миша уже мягче. — Ты мне дорога, Лен. Как сестра. Я не хочу, чтобы тебя сломали.
— Меня не сломают, — ответила Лена тихо. — Я не из таких.
— Я знаю, — сказал Миша. — Поэтому и говорю. Если решишь — звони. Я помогу с документами. Но подумай хорошо. Хорошо подумай.
— Подумаю, — пообещала Лена.
— Держись там. И будь осторожнее.
— Буду.
Она положила трубку и вернулась в комнату.
Лена села на кровать, обхватила колени руками. Может, Миша и прав. Может, она слишком много на себя берёт. Но что ей остаётся? Смотреть со стороны? Ждать, пока кто-то другой решит за неё?
Она вспомнила глаза Турбо. Его голос. Его руки.
Вечер опустился на Казань медленно.
Лена вышла во двор, когда солнце уже село, но было ещё светло — тот самый час, когда небо на западе горит розовым и оранжевым, а на востоке уже темнеет, и первые звёзды проклёвываются сквозь синеву. Воздух был тёплым, пахло сиренью, нагретой за день землёй и чем-то ещё — далёким дымком, может быть, или просто летом.
Качели были пусты.
Она села на ту, что слева — на ту, где обычно сидела сама. Правая, Турбина, оставалась свободной. Лена провела пальцами по цепи, почувствовала прохладу металла. В голове всё ещё крутился разговор с Мишей, его слова: «Цена может оказаться выше, чем ты готова заплатить».
Она не знала, готова ли. Но знала, что отступать не будет.
В окнах зажигался свет — жёлтый, уютный. Кто-то включил музыку, из открытой форточки доносились знакомые аккорды. Где-то лаяла собака, где-то кричали дети. Обычный вечер в обычном дворе. Но для Лены он был особенным.
Она качалась медленно, смотрела в темнеющее небо и думала. О Москве, об отце, о том, что будет завтра. О Мише, который переживает, но не понимает. О Вове, который стал чужим после войны. О себе — о том, кем она была и кем становится.
И о нём.
— Можно? — раздалось из темноты.
Лена не вздрогнула. Она почему-то знала, что он придёт.
Турбо стоял у калитки, в своей косухе, с сигаретой в руке. Усталый — она видела это по его глазам, по тому, как он держал плечи. Но спокойный. Не тот злой, колючий Валера, который огрызался и убегал. А другой — тот, что сидел с ней на веранде сегодня утром и говорил о важном.
— Садись, — сказала Лена.
Он затушил сигарету о край урны, бросил бычок. Подошёл, сел на правые качели. Качнулись, заскрипели.
Некоторое время молчали.
Лена смотрела на свои кроссовки, но видела его — краем глаза, кожей, каждой клеточкой. Как он положил локти на колени, как сцепил пальцы. Как дышал — ровно, глубоко.
— Ты правда думаешь остаться? — спросил он вдруг, не глядя на неё. — В Казани?
Лена помолчала.
— Думаю, — ответила наконец. — Не знаю, получится ли. Но думаю.
— Почему? — он повернулся к ней. — Из-за меня?
Вопрос прозвучал прямо, без обычной его колючей оболочки. Лена посмотрела на него. В темноте глаз не было видно, но она чувствовала — ему важно знать ответ.
— Не только, — сказала она честно. — Я устала от Москвы. От того, что за меня всё решают. Папа говорит, куда поступать, как жить, с кем дружить. А я... я хочу сама.
— И ты думаешь, здесь будет легче? — усмехнулся он. — Здесь тоже решают. Вон Вова тебя запер, когда надо было. И ещё запрёт, если решит, что так надо.
— Вова — брат, — сказала Лена. — Он имеет право.
— А я?
Она посмотрела на него долго.
— А ты — не брат, — посмеялась Суворова.
Он улыбнулся. Сам понял, что задал глупый вопрос.
— Ты хоть понимаешь, как тут живут? — спросил он после паузы. — Какие деньги, какие квартиры, какие работы? Ты привыкла к другому. К хорошей жизни. К обслуге. А тут... тут ты сама себе и повар, и уборщица, и швец, и жнец.
— Ты думаешь, я не справлюсь? — Лена почувствовала, как внутри поднимается злость — не на него, на ситуацию.
— Не знаю, — он покачал головой. — Я знаю, что ты сильная. Но сила — это не всё. Тут нужно уметь терпеть. Грязь, нищету, людей, которые на тебя плюют, потому что ты не такая, как они.
— Ты на меня плюёшь? — спросила она.
— Нет, — сказал он. — Я за тебя боюсь.
Лена замолчала. В его голосе не было жалости — была тревога. Настоящая, мужская, которую он не умел показывать иначе.
— Я не боюсь, — сказала она.
— А зря, — он усмехнулся. — Ты хоть знаешь, сколько получает тренер в Казани?
— Не знаю, — призналась Лена. — Но узнаю.
— Копейки, — сказал он. — На хлеб с маслом хватит. На джинсы — уже нет.
— А мне не нужны джинсы, — ответила она. — Мне нужна работа, которую я люблю.
Он смотрел на неё долго. Так долго, что Лена услышала, как бьётся её сердце. Гулко, тяжело, почти больно.
— Ты странная, — сказал он наконец.
— А ты — нет? — усмехнулась она.
— Я — странный для твоего мира, — спокойно сказал он — если ты хочешь остаться здесь, то тебе придется стать другой.
Он говорил спокойно, как факт.
— А если я не хочу становиться другой?
— Тогда тебя сломают, — сказал он жёстко. — Этот город ломает. Эти люди ломают. Я не хочу, чтобы тебя сломали.
— Ты меня сломаешь? — спросила она тихо.
— Нет, — ответил он. — Я хочу тебя защищать, Но боюсь, что иногда это будет тяжело.
Лена протянула руку и коснулась его пальцев. Он не отдёрнул. Она почувствовала тепло — живое, настоящее.
— А я и не прошу тебя меня защищать, — сказала она. — Я прошу быть рядом.
— Рядом — это как? — спросил он.
— Это значит — не убегать, когда страшно. Не молчать, когда надо говорить. Не решать за меня, а решать вместе.
Он сжал её пальцы в ответ.
— Слово пацана дал, — сказал он. — Не убегу.
— Даже если будет страшно?
— Даже если будет страшно.
Она смотрела на него, и внутри что-то таяло.
— Ладно, — сказала она. — Посмотрим.
— А если получится? — спросил он. — Если ты останешься?
— Тогда... — она повернулась к ним. — Тогда ты покажешь мне Казань. Не ту, которую я знаю. А настоящую.
— Она страшная, — предупредил он.
— Я не боюсь.
Он усмехнулся, но усмешка вышла тёплой.
— Ладно, — сказал он. — Посмотрим.
Они сидели на качелях, глядя в тёмное небо. Где-то вдалеке лаяла собака, в окнах гас свет. Лена чувствовала его руку в своей — и не хотела, чтобы этот вечер заканчивался.
— Лена! — раздалось из распахнутого окна квартиры Суворовых. Голос Вовы, недовольный, но не злой. — Давай домой! Хватит с Туркиным ошиваться! Поздно уже!
Лена вздохнула, убрала руку. Турбо усмехнулся.
— Иди, — сказал он. — А то он сейчас сам выйдет.
— Он не выйдет, — ответила с улыбкой Лена. — Он только кричать горазд.
Но встала. Качели качнулись, заскрипели.
Турбо тоже поднялся. Молча пошёл рядом. До подъезда — несколько шагов, но они шли медленно, будто растягивая время.
У двери остановились. Лена повернулась к ним. В темноте его лицо было почти не видно, но она чувствовала — он смотрит на неё.
— Спокойной ночи, Суворова, — сказал он.
— Спокойной ночи, Туркин, — ответила она.
Она уже взялась за ручку двери, когда он вдруг шагнул ближе и обнял. Неловко, коротко — но крепко. Одной рукой — за плечи, второй — чуть выше талии. Лена замерла. Сердце пропустило удар.
Он пах бензином, табаком и ещё чем-то неуловимо своим, мужским. Тёплый. Настоящий.
— Будь осторожна, — сказал он ей в макушку. — И не слушай никого. Ни Вову, ни папу своего. Делай, как сама решишь.
Она не успела ответить — он отстранился, развернулся и ушёл в темноту.
Лена стояла у двери, глядя вслед. Дыхание сбилось. Внутри всё кипело — и тепло, и смущение, и что-то ещё, чему она не знала названия.
— Лена! — снова крикнул Вова. — Ты идёшь?
— Иду! — ответила она, дёрнула дверь и скрылась в подъезде.
На лестнице было темно. Она поднималась медленно, прижимая ладонь к груди — там, где всё ещё горело.
«Обнял, — подумала она. — Обнял».
Улыбка сама расползлась по лицу.
Она зашла в квартиру, тихо притворила дверь. В прихожей горел свет. Из кухни выглянул Вова — хмурый, но в глазах уже не было злости.
— Поздно, — сказал он.
— Я заметила, — ответила Лена, снимая кроссовки.
— Он тебя проводил?
— Проводил.
Вова хмыкнул, покачал головой, но ничего не сказал. Ушёл в свою комнату.
Лена прошла в свою комнату, закрыла дверь. Села на кровать, обхватила колени руками.
Закрыла глаза.
Перед внутренним взором стоял он. Его руки, его взгляд, его голос: «Будь осторожна. И не слушай никого».
И его объятие.
Лена улыбнулась в темноту.