3 глава
Машина остановилась у знакомого дома.
Лена вышла и замерла на секунду, вглядываясь в знакомый фасад. Дом был сталинской постройки - массивный, с высокими потолками. Такие дома в Казани давали заводскому начальству и партийным работникам. В Москве в таком же жили они с родителями.
Она перевела взгляд во двор - ухоженный, с лавочками и клумбами. В глубине виднелись качели, на которых они сидели с Валеркой прошлым летом.
- Идём, - Марат схватил её сумку и потащил к подъезду. - Мать там уже с утра пироги печёт. Запах на весь дом стоит, я аж слюной истёк.
На Марате была та же кожаная куртка, что и на дне рождения, тёмные джинсы, кеды. Лена улыбнулась и пошла за ним.
---
Подъезд пах краской и чистящими средствами. Стены были выложены кафелем до половины, выше - покрашены. Аккуратные почтовые ящики, никаких надписей.
Квартира Суворовых находилась на третьем этаже. Дверь - массивная, деревянная, обитая дерматином, с блестящей цифрой «27».
Марат достал ключи, открыл:
- Мам, мы приехали!
---
Прихожая встретила Лену простором и чистотой.
Высокий потолок, паркетный пол, стены - спокойного бежевого цвета. Вешалка - добротная, из дерева, на ней висели куртки и плащи. В углу стоял платяной шкаф с зеркалом. Пахло свежестью, цветами и - да, пирогами.
Из прихожей вели три двери - в гостиную, на кухню и в комнаты.
- Леночка!
Тётя Диляра выбежала из кухни - стройная, подтянутая, в элегантном домашнем платье. Тёмные волосы, собранные в аккуратный пучок, открывали тонкую шею. Несмотря на возраст, в ней чувствовалась та особая стать, которая бывает у женщин, следящих за собой, - прямая спина, лёгкая походка, ухоженные руки. На ногах - хорошие кожаные тапки, на пальце - золотое кольцо с небольшим камнем.
- Девочка моя, - она обняла Лену крепко, по-настоящему. От неё пахло духами и ванилью. - Как же я ждала! Похудела-то как. Кожа да кости. Кормить тебя буду, кормить...
- Тёть Диль, я не похудела, - засмеялась Лена, уткнувшись в её плечо.
- Худее, худее, - тётя Диляра отстранилась, оглядела её с головы до ног. Тёмные глаза блестели от слёз. - В Москве совсем не кормят, что ли? Идём на кухню. Марат, тащи сумку в Ленину комнату!
- А чё сразу я? - возмутился Марат, но сумку потащил.
---
Кухня у Суворовых была просторной - метров двенадцать. Стол - большой, деревянный, со стульями. Гарнитур - хороший, добротный. На окне - тюль и шторы, на подоконнике - цветы в горшках.
Холодильник - новый, плита - газовая. На стене висел аккуратный коврик с вышивкой.
На плите что-то шкворчало - котлеты. На столе уже стояла тарелка с пирожками, накрытая полотенцем. Рядом - вазочка с вареньем, маслёнка, хлебница с нарезанным батоном, чашки с блюдцами - хороший сервиз, не повседневный.
Лена села на стул и вдруг почувствовала, как усталость от поездки уходит.
- Ты с дороги, - тётя Диляра поставила перед ней тарелку с пирожками. Пирожки были румяные, с капустой и яйцом, от них шёл пар. - Ешь давай. А потом расскажешь. Как мама? Как папа?
Лена откусила кусочек. Тесто таяло во рту, начинка была сочной, в меру солёной.
- Мама хорошо, - сказала Лена, прожевав. - Передавала привет. Просила сказать, что помнит, как вы вместе в институте учились. Говорит, соскучилась.
Тётя Диляра улыбнулась, и на глазах у неё снова выступили слёзы:
- Передавай ей спасибо. Мы с ней... эх, молодость. Столько лет прошло, а как вспомню - будто вчера.
- Папа... - Лена запнулась. - Папа на работе, как обычно. Очень занят.
Тётя Диляра посмотрела на неё внимательно. Взгляд у неё был тёплый, но цепкий - такой бывает у матерей, которые привыкли всё видеть и понимать без слов.
- Что-то случилось? - тихо спросила она.
- Всё нормально, - Лена отвела взгляд, разглядывая скатерть - льняную, с вышивкой.
- Лена.
- Правда, тёть Диль. Потом расскажу. Можно?
- Можно, - тётя Диляра кивнула и пододвинула к ней чайник - красивый, фарфоровый.
---
Марат вскоре убежал по делам - «к пацанам надо, Лен, ты не скучай, я вечером приду». Он чмокнул её в щёку, накинул куртку и исчез за дверью.
Лена осталась на кухне вдвоём с тётей Дилярой.
Та села напротив, налила себе чаю в такую же красивую чашку.
- Рассказывай, - тихо сказала она. - Что у тебя случилось?
- Ничего, - Лена сцепила пальцы под столом.
- Леночка, я тебя с пелёнок знаю. У тебя на лице всё написано. Папа?
Лена кивнула. Чай в чашке горчил, но она сделала глоток, чтобы чем-то занять руки.
- Из-за института?
- Откуда вы знаете?
- А ты думала, мама твоя мне не пишет? - тётя Диляра улыбнулась уголками губ. - Мы с ней перезваниваемся. Она волнуется.
- Я знаю, - вздохнула Лена. - Папа хочет, чтобы я в МГИМО пошла. А я... я на тренера хочу. По фигурному катанию.
- А папа против?
- Боится. У него друг погиб на соревнованиях. Давно ещё.
Тётя Диляра кивнула, и лицо её стало серьёзным, даже скорбным. Тонкие пальцы сжали чашку.
- Это я помню. Саша... Царствие небесное. Он же на твоих глазах упал, да?
Лена вздрогнула. Чашка дрогнула в руке.
- На моих?
- Ты маленькая была. Года три, не больше. Мы с твоей мамой на трибунах сидели, а папа твой с Сашей... они же друзья были, вместе начинали. - Тётя Диляра отставила чашку, голос её стал тише. - Саша пошёл на тройной аксель. Тогда это был прыжок, который мало кто делал, только самые смелые. Он его почти всегда чисто исполнял. А в тот раз... сорвался. Не докрутил, упал на голову. Лёд - он беспощадный.
Лена молчала, чувствуя, как холодеют пальцы.
- Скорая приехала быстро, - продолжила тётя Диляра. - Врачи боролись, но... Слишком тяжёлая травма. Черепно-мозговая. Он не приходя в сознание через три дня умер. - Она перекрестилась. - Твой папа тогда поседел за одну ночь. Я своими глазами видела.
- Я не знала, - тихо сказала Лена. - Он никогда не рассказывал.
- Он не расскажет. Слишком больно. - Тётя Диляра посмотрела на неё с той особой материнской жалостью, от которой у Лены защипало в глазах. - Поэтому он и боится, Лена. За тебя боится. Каждый раз, когда ты на лёд выходила, у него сердце останавливалось. А когда ты травму получила и на костылях ходила... он ночи не спал. Думал, повторяется.
Лена сглотнула комок в горле.
- Я не буду прыгать тройные, - сказала она твёрдо. - Я просто хочу тренировать детей. Учить их базе, вращениям, дорожкам. Это безопасно.
- Я знаю, дочка. - Тётя Диляра накрыла её руку своей. Ладонь у неё была тёплая, гладкая, но чувствовалась в ней сила. - Ты ему это сама скажи. Когда сможет услышать.
Лена подняла на неё глаза:
- А если я ошибусь?
- Ошибаться - не страшно, - тётя Диляра улыбнулась. - Страшно - не пробовать. И потом, ты всегда можешь вернуться. Мы тут, в Казани, всегда тебя примем.
Лена почувствовала, как слёзы всё-таки потекли по щекам.
- Спасибо, тёть Диль.
- За что? - та удивилась. - Ты ж своя.
---
Ближе к вечеру пришёл Вова.
Лена слышала, как хлопнула входная дверь, как уверенные шаги прошли по коридору. Она сидела в гостиной на диване и листала старый альбом с фотографиями.
Гостиная была просторной, с высоким потолком и большим окном, выходящим во двор. Стены - спокойного зелёного цвета. Мебель - добротная, из дерева: стенка с книгами, сервант с посудой, журнальный столик. На полу - хороший ковёр. На стене - репродукция Левитана в рамке. Телевизор - «Рубин», новая модель.
Над диваном висела семейная фотография - Кирилл Сергеевич с женой и сыновьями, все нарядные, в воскресный выход.
Вова вошёл - в джинсах и светлой рубашке с закатанными рукавами, открывавшими крепкие, жилистые руки. На левом запястье - командирские часы с потёртым ремешком. Лицо осунувшееся, под глазами тени, но одет аккуратно, чисто выбрит. От него пахло табаком и бензином - видно, заезжал в мастерскую перед домом.
- Ностальгируешь? - спросил он, садясь рядом. Диван чуть прогнулся под его весом.
- Ага, - Лена показала ему фотографию. - Помнишь?
Он всмотрелся, и на лице его появилось что-то тёплое, почти детское.
- Помню. Ты тогда на Марата обиделась, что он твою куклу сломал. Весь день дулась.
- А он не специально.
- Он всегда не специально. - Вова усмехнулся. - До сих пор такой.
Они помолчали. За окном смеркалось, в комнате становилось темно, но никто не зажигал свет.
- Вов, - осторожно начала Лена. - Ты как? На самом деле?
Он повернулся к ней. В полумраке глаза его блестели.
- А ты как? На самом деле?
- Я первая спросила.
Он усмехнулся уголками губ:
- Ты всегда была упрямой. - Он откинулся на спинку дивана, уставился в потолок. - Нормально я. Живу.
- Это не ответ.
- Лен, - он вздохнул глубоко, тяжело. - Там такое... не расскажешь. Ты просто не поймёшь.
- Я хочу понять.
Вова посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то - благодарность? Тоска?
- Там люди умирают. Просто так. Ни за что. И ты ничего не можешь сделать. Ты просто стоишь и смотришь. А потом живёшь дальше. И не знаешь, зачем ты живёшь, а они - нет.
Лена взяла его за руку. Рука была твёрдой, мозолистой, с въевшейся в кожу машинной грязью.
- Ты живёшь, чтобы мы были. Я. Марат. Тётя Диляра. Дядя Кирилл. - Она смотрела ему прямо в глаза. - Мы тебя ждали.
Вова сжал её пальцы.
- Я знаю, сестрёнка. Знаю.
Они сидели молча, глядя на старые фотографии. В комнате стало совсем темно, но никто не вставал, чтобы зажечь свет.
- А где Костя сейчас? - спросила Лена, переворачивая страницу. На фотографии был запечатлён момент в парке - они с Костей и Вовой едят мороженое. Кощей, совсем пацан, тощий и длинный, показывает язык в объектив.
- Который? - Вова усмехнулся. - Кощей?
- Ну да.
- В городе. Дела у него. - Вова потянулся к пачке сигарет, лежащей на журнальном столике, но передумал. - Приходить обещал. Ты же помнишь его?
- Смутно, - Лена пожала плечами. Серебряный крестик на её шее блеснул в сумерках. - Он меня на руках носил, когда мелкая была. А потом... как-то разошлись.
- Разошлись, - повторил Вова. - Он теперь другой. Сидел, знаешь?
Лена подняла брови:
- В тюрьме?
- Ага. - Вова поморщился, будто от боли. - Влип в историю. Не по злому умыслу, но... сам знаешь, время такое. Потом я его вытащил. Вернее, связи отца помогли. Но он сам... завязывать не хочет. Говорит, дело есть. А какое дело - молчит.
- А ты?
- А что я? - Вова пожал плечами. - Я ему жизнь спас. А как он ей распорядится - не моё дело. Он взрослый.
Лена задумалась.
- Он злой стал?
- Нет, - Вова покачал головой. - Не злой. Просто... жёсткий. Жизнь научила.
Лена улыбнулась.
- Надо будет увидеться.
- Увидишься. Он сам придёт, когда узнает, что ты тут.
---
Вечер опустился на Казань тихо, красиво.
Лена вышла во двор, села на лавочку. На ней была лёгкая кофта, накинутая поверх футболки - вечером стало прохладно. Ветер шевелил волосы, пахло сиренью. Во дворе было чисто, ухоженно - в таких дворах приятно сидеть вечерами.
Она думала о Вове, о войне, о том, как люди меняются. О Саше, которого никогда не знала, но который незримо влиял на её жизнь. Об отце, который поседел за одну ночь.
И о себе.
Флешбек: два года назад, Москва
Лёд был скользким, как всегда. Аксель - её любимый прыжок, чистый, красивый, с этим особенным моментом, когда ты зависаешь в воздухе и мир замирает. Она делала его сотни раз. Сначала одинарный, потом двойной учила, но тренер сказала: «Рано, Лена, окрепни сначала». Но ей так хотелось доказать, что она может.
В тот день она решила попробовать сама, без тренера, на пустой арене. Зашла, поехала по дуге, сделала заход - и прыгнула.
Что пошло не так - она так и не поняла. То ли не докрутила, то ли зубцы конька зацепились за лёд, то ли просто не хватило высоты. Она упала. Не красиво, не по-спортивному, а как падают обычные люди - плашмя, всем телом, не успев сгруппироваться. Нога подломилась под странным углом. Хруст был такой громкий, что, казалось, его услышали на трибунах.
Боль пришла не сразу. Сначала была просто пустота, а потом - горячая волна от лодыжки вверх, заставившая закричать.
В раздевалке плакала не она - плакала мама. Лена помнит, как мама сидела рядом на скамейке, гладила её по голове и повторяла: «Всё будет хорошо, доченька, всё будет хорошо». А сама плакала.
Папа приехал в больницу через час. Он был белый как мел, губы сжаты в тонкую линию. Он не ругал её, не спрашивал, как это случилось. Он просто сидел рядом с каталкой и держал за руку, пока её везли в операционную.
Три месяца на костылях. Месяцы реабилитации. Боль, когда разрабатывали сустав. И тихий ужас в глазах отца каждый раз, когда она говорила: «Я вернусь на лёд».
Она вернулась. Но прыгать аксель перестала. И не потому, что не могла физически. Просто поняла: одной травмы в семье достаточно.
---
Лена тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Нога, та самая, заныла привычной болью к перемене погоды - всегда к дождю.
Мысли сами собой свернули к Турбо.
Где он сейчас? В мастерской? Дома? Думает о ней? Или ему всё равно?
- Лен, - раздалось из темноты.
Она вздрогнула и обернулась. На лавочку плюхнулся Илья. Всё та же клетчатая рубашка поверх майки, джинсы, старые кеды. В руках - бутылка газировки, из кармана торчат семечки.
- Привет. С приездом.
- Привет, Илья.
- А я мимо шёл. Увидел - дай, думаю, поздороваюсь. - Он огляделся, сплюнул шелуху. - Валерки нет. Если ты его ждёшь.
- Я не жду, - холодно ответила Лена, отворачиваясь. Но щёки предательски потеплели.
- Ага, - Илья ухмыльнулся, сверкнув в темноте зубами. - Я поверил. Слушай, Лен, ты на него не злись. Он дурак, я ж говорю. Но он хороший. Просто боится.
- Чего?
- Тебя. Себя. Всего сразу. - Илья пожал плечами. - Он всю зиму о тебе думал. Мне надоело слушать, честно. Просыпается - «Лена», засыпает - «Лена», на тренировке кому-то вмажет и сидит, смотрит в одну точку. А как ты приехала - опять в кусты.
- Я в кусты не лезу.
- Ты - нет. А он - да. - Илья встал, отряхнул джинсы. - Ладно, пойду я. Если что - ты это... дай ему шанс. Он того стоит.
И ушёл в темноту, насвистывая какую-то мелодию.
---
Она просидела во дворе до темноты.
Фонари у подъезда зажглись, разгоняя мрак жёлтым кругом света. Вокруг них вились мошки. Где-то лаяла собака, в соседнем подъезде хлопнула дверь.
И вдруг в глубине двора мелькнула знакомая фигура.
Высокий, в косухе, с быстрой походкой. Он шёл через двор, не глядя по сторонам, погружённый в свои мысли. Тёмные волосы падали на лоб, в руке дымилась сигарета.
Лена замерла. Сердце забилось где-то в горле, заглушая все звуки.
У подъезда - не её, соседнего - Турбо остановился, достал новую сигарету, прикурил от старой. Свет фонаря упал на его лицо - осунувшееся, усталое, с глубокими тенями под глазами. Он похудел за эту неделю - или показалось?
Он не видел её. Она сидела в тени, и он прошёл бы мимо.
Лена могла окликнуть. Могла встать. Могла сделать шаг.
Но не сделала.
Он докурил, бросил бычок в урну точным движением и скрылся в подъезде. Хлопнула дверь.
А она осталась сидеть.
Ветер шевелил волосы, пахло сиренью и ночью. На глазах выступили слёзы - злые, обидные.
«Мы оба чего-то боимся, - подумала Лена. - Он - что я увижу его настоящего. Я - что он не захочет меня видеть. И что в итоге? Два дурака сидят по разным подъездам».
Она поднялась с лавочки и медленно пошла к своему подъезду. Нога ныла - к дождю.
«Завтра, - пообещала она себе. - Завтра я сама к нему подойду. Скажу всё. Даже если он опять уйдёт».
Но знала, что не подойдёт. Потому что боялась не меньше, чем он.