Сложности воспитания. Бо/Курт/Рой
Курт не выходит из ванной уже полчаса.
Это ненормально и нормально одновременно. Он отличается стальным стержнем, касательно семейной жизни — все-все выносил, как бы трудно ни приходилось. А здесь не смог. Сломался. И к себе не пускает.
У меня разрывается сердце.
Я правда пыталась до него достучаться, вытянуть на разговор или просто обнять — но он отказался даже от последнего, что настоящая катастрофа. Дело дрянь, и мы оба в этом тонем. Кажется, у нас не получается быть родителями. А ведь так старались...
Всем, чем мы занимались после свадьбы — подготовка к родам и воспитанию. Изучали толстенные книги про то, как растить детей. Да, у нас был пример Иви и Нормана, но мы хотели быть ответственными в каждой детали, а потому взялись за пособия. Мой нежный мальчик прошерстил весь Гугл от «а» до «я» и постоянно ездил в библиотеку, беря новые и новые учебники, которые мы сканировали вместе. Это не было занудством. Нам нравилось прижиматься друг к другу и читать поочередно, вслух. Курт постоянно держал ладонь на моем животе, целовал в щеки нежными губами и гладил. Ночью претерпевал истерики и послушно мотался в магазин: всему виной гормоны, за что стыдно...
— Я не могу, — ныла со слезами, отчего все внутри него переворачивалось, — Ты совсем меня не любишь. Перевалился на другой бок и спал ко мне спиной... что дальше? Развод?...
Курт Уилсон — самый смелый человек, которого вы можете повстречать. Однако его легко напугать одной вещью — разрыв со мной. Он не менялся и продолжал паниковать глубоко в душе, что я решу снять кольцо. Любимый.
— Не говори последнее слово в нашем доме, никогда, не смей, — просил, а не приказывал, параллельно пытаясь обнять, — Прости, пожалуйста, моя девочка. Я не специально перевернулся, обещаю, всегда тебя обнимать хочу. Не плачь. Нельзя. Умоляю. Как тебе настроение поднять, котенок?
Я говорила привезти что-то вкусное, и парень мигом выполнял требования. Затем слушал новый поток рыданий: меня разрывало то, что творю, как несправедливо поступаю с мужем. Курт всегда глубоко выдыхал и аккуратно сгребал меня в свои руки. Целовал и шептал со слабой улыбкой:
— Я с тобой счастлив. Почему ты не видишь? Сейчас я очень счастлив, Бо. Ты у меня, ты со мной. В тебе наш ребенок. Мы семья, о чем мечтал долго. А найти сладкую вату ночью — не проблема. Кушай, пожалуйста, и пойдем спать.
Ему повезло: послеродовой депрессии не наступило, и я была в норме, за исключением болей в теле. Так что все нормализовалось, капризы прекратились, и мы погрузились в статус «молодые родители» вдвоем, полноценно, на равных. Рой оказался негромким ребенком: с ним не было хлопот...
До поры до времени.
Как я и упоминала: мы подготовились, и действовали «верно», обдуманно. Ухаживали и тряслись над сыном, сдували пылинки, холили и лелеяли, были внимательными во всем. Никаких криков, сплошная идиллия — так продолжалось до того момента, пока Рою не исполнилось тринадцать лет. А затем... затем понеслось.
Что-то в нашем мальчике щелкнуло. Наступил переходный возраст. И тот мир, что царил в нашем доме на постоянной основе, вмиг рухнул. Это разбивает вдребезги обоих, однако мы неизменно держимся бок о бок, разговаривая перед сном о том, что сложный период, в какой-то степени, должен был случиться, все наладится, нужно время. Позже, после успокоительных бесед, где мы утешаем друг друга, Курт ухмыляется по типу:
— Одно стабильно: я хочу свою жену. Очень.
Ну и... Вы понимаете.
Наша любовь не иссякла, а лишь укрепилась. Занимаемся той же ярой близостью всегда и везде, да с такой тоской, будто не видимся годами. Бьемся в чувствах, наслаждаемся поцелуями, желаем быть едиными с утра до вечера. И все равно: разлад с сыном не может не подрывать связь родителей. Это и произошло сегодня. Или уже давно, но мы старались не замечать...
Вчера всей семьей отпраздновали пятнадцатый день рождения Роя: вроде бы чудесно отпраздновали. Были лучшие друзья сына, Мэт с возлюбленной Гвен, Чейз с женой Мишель и их дочерью Бетт, Норман и Иви. Нам показалось, что все прошло хорошо: Рой как-то потеплел, сбавил обороты хамства. Но этим днем на мой телефон поступил звонок от директора школы. Курт нахмурил брови, уперевшись руками в стол, и сказал поставить на громкую связь. Вот, что мы услышали:
— Ваш сын... занимался непристойностями в туалете, с девушкой. Был физический контакт. Уборщица, которая застала зрелище, попросила их прекратить, на что Рой пнул ведро с тряпкой и обматерил миссис Вудсон. Ему не понравилось, что она прервала процесс. И еще, эм... в туалете было накуренно. Это уже не первый такой случай, и мы крайне обеспокоены... сможете ли Вы приехать? Заберете сына, обсудим возможность его перевода на домашнее обучение?
— Мы приедем, — выдавил Курт сквозь зубы и нажал на сброс вызова, а после... разбил вазу, которую я недавно сделала на мастер-классе собственными руками, была ей горда.
Я зажала рот рукой и отошла на два шага, пока он пыхтел от гнева, матерился и чеканил в спальню, чтобы сорвать с вешалок уличную одежду. Рычал так страшно, как я слышала от него редко, лишь в начале знакомства: тогда нам было семнадцать и двадцать три, а сейчас нам уже тридцать пять и сорок один. Это меня напугало: то, что взрослый мужчина не смог сдержаться до такой степени.
Я знаю, что он банально устал от выходок родного чада. Заботится о нем двадцать четыре на семь, говорит, что любит, жизни учит, а в ответ получает это. Но я тоже устала. И мне тоже больно. Нам следует держаться за руки в этом страдании, а не вносить больший хаос. Поэтому... поэтому в груди поселился тяжелый ком бессилия. Мой мальчик ведет себя деструктивно, а мой мужчина теряет контроль. И я не знаю, что делать, хотя обязана знать, ведь являюсь взрослой женщиной. Какой позор.
Я запрокинула голову, не разрешая слезам скатиться, и последовала к шкафу, чтобы тоже одеться. Курт прошел мимо и свирепо кинул:
— Быстрее. В машине жду.
Так мы и ехали до школы: в безумном напряжении. Я под руку не лезла со своей ненужной любовью, да и не об этом думала. Раскидывала в голове, как обсудить с Роем проблему. Как направить его к психологу, ведь он наотрез отказывается посещать «мозгоправов». Душа трещала от тревоги. Я не злилась за курение и секс в туалете. Я переживала о том, что это может перерасти в пущий раздрай, и мы его потеряем.
Потеряем нашего сына.
В чем совершили ошибку? Где не досмотрели? Почему читали так много, а все равно не справились? Это ведь наша вина. И тяжелее от того, что ты абсолютно не ведаешь, в каком месте оступился.
Я вспоминала, как укачивала его по ночам, а Курт стоял за спиной, обнимая за талию, перенося весь вес на себя. Тогда нам, молодым, казалось, что все будет прекрасно. Рисовали себе беззаботное будущее, шептались о том, что вся боль того стоила. А теперь это растеряно. Мне страшно.
Так или иначе, я держала и продолжаю держать себя в руках, что и подобает делать матери. В кабинете директора спокойно выслушала проблему снова. Курт, естественно, не орал: тоже вынес унижения, пусть и с нечитаемым лицом. Рой сидел на стуле, засунув руки в карманы джинсов, и отвернул голову в акте пренебрежения ко всем присутствующим. Я рискнула уговорить, звуча мягко:
— Нам очень жаль за его поведение. Мы понимаем и берём ответственность, конечно. Но перевод на домашнее обучение — не то, что подойдет для достойного образования Роя. Мы с мужем, конечно, приложим все усилия, чтобы быть ему хорошими учителями, однако настоящие педагоги по профессии гораздо...
— Мы переводим его на домашнее образование, — вмешался Курт, холодно осудив меня взглядом за то, что раскаиваюсь не за свои грехи, хотя они определенно мои, он не прав, если у меня плохой сын, значит я — плохая мать, — Подготовьте документы. Утром заеду и все подпишу.
Не обсудив со мной?...
Спасибо?...
Я бы высказала претензию, но ругаться в кабинете директора — отвратительно. Поэтому поджала губы, повесив нос, словно жена, которую бьют за любую провинность. Не спорила. Но так и знайте: позже, я, черт возьми, устрою Курту Уилсону веселые часы наказания. Он у меня умолять будет и раскаиваться сто тысяч раз. Ну, когда, например, откажусь спать с ним в одной постели на месяца два, а потом свяжу и кончить ни за что не дам. Снова и снова.
Пошел к черту. Совсем от рук отбился. Страх потерял.
В машине витал запах ядерной бомбы, клянусь. Рой и Курт стиснули зубы и таранили друг друга глазами через зеркало заднего вида. Буквально сжигали. И я осознала: дома начнется кромешный ад. Мой муж до сей поры на ребенка тон не повышал, хотя ребенок тон задирал с лихвой. Но сегодня... все бывает впервые.
Я прислонилась к окну и протерла ладонью лицо, подготавливая себя к тому, чтобы разнимать драку. Оба в этом ой как хороши. Рой ни раз ввязывался на улице в рукопашный бой, из-за чего приходил в синяках. И если они сцепятся... этого нельзя допустить. Я надеюсь, Курт не полностью обезумел, и помнит хотя бы основы: детей бить запрещено. Даже если это дитя уже не играет в машинки, а трахает девушек в туалетах.
Когда муж заглушил машину, повисла еще более громоздкая тишина. Он вкатил губы в рот, потупившись вниз, и сжал одну из рук в кулак, почти не дыша. Я видела, что он делает: старается найти стабильность, собрать себя. В конце-то концов Курт определенно не желает, чтобы Рой, которого он так любит, пострадал. И все почти получилось, правда: ярость заменялась голосом разума. Вот только наш сын, видимо, ахренел в край. Ухмыльнулся и дерзко выдал:
— Че, нервишки шалят?
Господи помоги.
В кого он такой безбашенный?
Все полетело в тартарары. Курт выдернул ключи зажигания и басом приказал:
— Вышел, сука, сейчас же!
И Рой правда вышел. Наглой походкой поплелся в дом спиной, смотря на отца с вызовом, когда тот сгорел от гнева и подлетел к сыну, схватив за ворот худи. Он открыл дверь и фактически вкинул Роя внутрь. Я поспешила за ними, чтобы закоченеть от того, что мой ребенок валяется на полу и шипит от неудачного приземления, пока муж разражается криком:
— Я всегда для тебя, уебка, рядом, за тебя горой, а ты мне язвишь в лицо?! Своему отцу?! — он не собирался бить, я четко уловила, судя по тому, как ноги приросли к полу. Курт не позволял себе приблизиться ни на шаг, хотя аж трясся от тяги, — Мать заставляешь оправдываться в школе! Тебе это нравится?! Она здоровье свое шаткое тратила, чтобы тебя выносить, а ты с ней так поступаешь?!
Я дрожала всем нутром, мигом подбегая к своему мальчику и присаживаясь рядом с ним на колени, аккуратно касаясь затылка, где явно будет шишка. Рой дернулся от моих рук и помотал подбородком со злостью к проявленному сочувствию — не терпит, когда жалеют. Сердце от этого заболело: от всего происходящего. Я поморщилась, и в Рое вспыхнула вина вперемешку со страхом: волосы закрывали лицо, так что Курту была незаметна моя эмоция. Но Рой все еще подросток. Огляделся по сторонам, полулежа, и застыл от осколков вазы на полу. Тут же напыжился и произнес сжатым голосом:
— А ты? Что насчет тебя? — Курт опешил от внезапного взгляда исподлобья, совершенно ненавистного, — Мама этой вазе радовалась, лепила усердно. И что ты сделал, а, пап?
Мой муж метнулся глазами к острым кусочкам на полу, будто не осознавал ничего прежде. Я почувствовала, как в нем упало сердце — с грохотом упало. В памяти прокрутилось все сегодняшнее неуважительное поведение. Мне стало больно за него: он не хотел вредить. Просто взорвался, и это неправильно, разумеется, но закапывать себя ни к чему. Мы все люди живые, все способны сглупить. Поэтому я нежно произнесла, вновь попытавшись коснуться Роя:
— Не надо, все хорошо, это пустяки. Давайте мы выдохнем, я накрою стол к ужину, и спокойно поговорим...
— Ну да! — злобно усмехнулся Рой, вставая на ноги и разводя руками, пока Курт совсем поник и замолк, — Этот урод тебя ни во что не ставит, а ты...
— Не называй так отца, — строго подчеркнула я, игнорируя покалывания под левой грудью, — Рой, мы знаем, тебе трудно, и тут нет никаких «но». Тем не менее: не оскорбляй родителей, мы того не заслужили...
— Он заслужил! — выпалил сын, в нем наворачивались слезы от переизбытка разных чувств, — Я его ненавижу! — это выбило дыхание из легких, и я раскрыла рот, переводя взгляд на Курта, который застыл, буквально умер от услышанного, в него вонзили ядовитый клинок, — Он самый ужасный отец, который мне только мог достаться!
А вот это добило.
Рой с психом сорвался в свою комнату и хлопнул дверью, чем заколотил гвоздь в гроб отца. Я все так же сидела на полу, потому что не имела возможности встать из-за жгутов, которые скручивали сердце. А мне правда встать хотелось. Правда.
Курт сжал кулаки, но уже не от ярости, а от желания плакать, чего не было целых пятнадцать лет. Я попыталась что-то произнести, но он зажмурился и протер глаза, после чего резко зашагал в ванную и заперся на замок.
Настоящее бедствие.
Чуть оправившись, через минуты три, я все-таки нашла в себе ресурсы подняться, пойти за ним, постучать, попробовать уговорить впустить, но он не отозвался.
И вот так я оказалась здесь: на кухне, в одиночестве, ведь Рой тоже не открыл дверь, наградив меня тишиной.
Если вы думали, что взрослая мать и жена всегда остается взрослой — вы ошибались. Тоже шмыгаю носом, пусть и очень тихо. Я ною не потому, что жалею себя, а потому, что жалею их. Мои сложные мальчики с натянутыми отношениями. Нервная система Роя в пубертате, на уме одни девчонки, а тут папаша с периодическими нравоучениями о том, как опасны бесчисленные связи, что важно презерватив на член надевать при каждом половом контакте, что лучше не дружить с той идиотской компанией, в которой Рой обосновался. Его друзья — конченные мудаки, и это не беспочвенное суждение. Втягивают в тусовки, курят травку, бьют тачки — Курт доходчиво объяснял сыну, чтобы был осторожен, что такие люди ему не подходят. Я объясняла тоже, просто не так категорично, своими методами. Но мы... у нас не выходит. Я действительно была глупа, когда полагала, что стану хорошей мамой или женой, ведь не нахожу вариантов, как примирить этих двоих.
Мой муж все же решает выйти, спустя сорок минут. Я отвлекаюсь от нарезки овощей к ужину, на который никто не придет, но он всем нам нужен. Глаза Курта чуть красноваты: Рой не заметит, что папа плакал, а вот я замечу без труда. От этого сводит горло, и мои ноги мигом стремятся к любимому мужчине, а руки тянутся окольцевать шею: он принимает меня к себе с дичайшей благодарностью и стыдом, тяжело тыкаясь носом в ложбинку между плечом и челюстью, сразу всхлипывая туда безмерно глухое:
— Прости меня. Прошу тебя, прости.
Я лишь глажу его по волосам в утешительном жесте и покачиваю головой, искренне шепча:
— Ты не хотел, я знаю. Но нам есть что обсудить, конечно. Может, сходим к Ленновски.
Мы не были у него долгие годы, однако поддерживаем связь, так что это не повредит. Курт мигом кивает, не отрываясь от моей кожи, и хлипко уточняет:
— Ты со мной не разведешься?
Дурак.
Начнем с того, что это действительно первый раз, когда он обошелся со мной грубо, за семнадцать с половиной лет совместной жизни. До сегодняшнего дня шелковым ходил, бесконечно учтивым и бережливым. Закончим тем, что из-за разбитой вазы не разводятся. Паникер.
— Нет, конечно, — выдыхаю и разбавляю обстановку, — Но расстаться все же придется: в плане секса. Этого не жди месяца два.
Курт отводит лицо, и выражает весь ужас мира в мимике. Вытирает слезы и молниеносно возвращает руку на талию, притягивая меня еще ближе, нервно бормоча своими пухлыми губами:
— Два?
Ну, да, мы все еще вылюбливаем друг друга каждую ночь и каждое утро в душе, когда Рой уходит в школу. Мужчины в сорок лет становятся еще краше и горячее — не шучу. Он чертов Бог, хотя и раньше таким являлся. Форуму не теряет ни капли, пресс идеальный, ни одной морщины, молодой-молодой, ведь питается правильно, курить бросил, когда узнал о беременности. Мамочки-одиночки на родительском собрании засматриваются на него, как на недосягаемый деликатес. Это бесит.
— Шестьдесят один день, ага, — сочувственно дую губы, поглаживая мужа по щеке, — Надо поставить тебя на место.
Знаю, нам следует поговорить о Рое. К тому же мне важно объяснить Курту, что он замечательный папа. Но пока мы отходим от шторма, переводим дыхание — это так же необходимо.
Мужчина скользит взглядом по моей бежевой рубашке, задерживаясь на каждой пуговице глазами, словно раздевая без рук и мучаясь, что этими же руками раздевать не разрешили. А после хмурится и шокирует шепотом:
— Значит, целовать тебя между ног буду два месяца. Понял. Справедливо.
Будто он не делает так все месяцы в году ежедневно, да-да.
— Это считается сексом, любимый, — вздыхаю, что фактически ударяет по нему кувалдой, — Никаких поцелуев, — он уже приоткрывает рот, но я перебиваю, — Нет, Курт, пальцами тоже нельзя.
Мужчина снова собирается вмешаться, и я ставлю точку:
— Нет. Игрушками запрещено в том числе. Ничем.
Надо видеть это страдание.
Он кривится и плотно сжимает губы, рушась к моей шее, обнимая плотнее. Шепчет проклятья и признание в любви. Бессвязные мольбы. Так или иначе, принимает положение. Выдает обреченное и угнетенное:
— Заслужил. Ты права, моя девочка. А ваза...
— Ваза — просто ваза, — успокаиваюсь, целуя в уголок рта, — Ничего страшного. Я не расстраиваюсь.
Это меньшая из наших проблем.
Но Курт несогласен. Проводит ладонями по моей спине, мостит извинительные скромные ласки на шее и кается:
— Я тебя на еще один мастер-класс отвезу. Или куплю любую, какую захочешь. Прости, пожалуйста, котенок мой родной. Противно с себя, я не по-мужски поступил, это ужасно. Исправлять поведение буду, обязательно...
Мы слышим шум двери и чуть отходим друг от друга. Курт распрямляется и отворачивается на миг, повторно вытирая глаза. А Рой... мой бесценный. Боже. Слезы катятся неустанно, весь дрожит. Смотрит на отца так стыдливо, как ни разу, и заикается:
— Пап... пап, я тебя люблю... я не знаю, зачем так сказал... пап, я не знаю, это неправда, я клянусь, что неправда...
Отец семейства смыкает челюсть и выпускает воздух из легких, прежде чем потянуть нашего болвана к себе и обнять напряженными руками. Тот тут же цепляется за черную футболку и хнычет, напропалую прося прощения и получая короткое:
— Я тебя тоже люблю. Успокойся. Все.
Скоро и меня вовлекли в объятия. Рой спросил про сердце, и Курт поседел от испуга. Уже через три минуты мы ехали в Додже, в частную клинику, на обследование. Я уверяла их, что это лишнее, но мои мужчины сплотились и обзавелись общей целью, чего не было давным-давно, так что упорно протестовать не стала. Врач назначил другие таблетки и выдвинул, что в целом-то все в порядке. Однако я попросила его сказать членам семейства другую истину. Так что Рой и Курт в коридоре получили вердикт:
— Отныне никакого стресса быть вообще не должно. Побольше любви и исключительный покой в доме.
Моя хитрость сотворила чудо. Наш сын поубавил нрав и ушел из дурной компании. Снова стал проводить много времени с Бетт — дочкой Чейза и Мишель. Все-таки остался в школе, но звонков от директора впредь не поступало. Отец лишь немного смягчил наставления, а Рой оценил этот жест всей душой. Постепенно, шаг за шагом, их общение обзавелось теплом и благодарностью. Два года скандалов остались позади, предоставив место заслуженному счастью.
К слову, о воздержании от секса на два месяца... я не поддалась соблазну, заставила Курта терпеть. Стоило ли оно того? Определенно. Потому что, когда мы наконец сблизились, это было сродни той ночи после предложения руки и сердца. Он получил наказание, будучи связанным, а потом не отпускал меня сутки, предварительно отправив Роя к бабушке с дедушкой. Любил отчаянно и нежно, пылко и трепетно, роняя в губы:
— Я скучал. Так сильно скучал. Никогда больше не провинюсь. Ни за что.
И он сдержал клятву.