Иви/Норман
***
«ТРИ ЧЕТВЕРКИ, ДВА, НОЛЬ, СЕМЬ»
___________
Инфляция, импортозамещение, маржа, биржа... я поправляю сумку на плече, вспоминая экономические термины, чтобы не завалить завтрашний экзамен. Первый курс. Ненавистная специальность. Четырнадцатилетняя Иви Прэтт мечтала об образовании в сфере издательского дела, а семнадцатилетняя Иви Прэтт поступила на финансы и учет, к тому же на платное. Денег нет, но и бездарем остаться нельзя. Поэтому работаю официанткой — как раз выхожу со смены, уставшая и бледная.
Сердце екает от знакомого силуэта сбоку. Этот парень... я вижу его второй день подряд. Он глянул на меня лишь один раз, а все внутри перевернулось. Вчера превратилась в помидор, ведь его взгляд прошелся по мне с головы до ног. Он сидел за столиком с девушкой, чья одежда... она вполне соответствует статусу забегаловки. К счастью, моя форма закрытая, что вызывает удивление, ведь хозяин заведения — тот еще извращенец. Но речь не об этом.
Он старше. Выше. Накаченный. Строгий. Его барышня чесала языком без запинок, а он молчал, что было невежливо. Я подумала, что этой девушке повезло и не повезло одновременно — терпеть такого партнера сложно, но то, как он притягателен, все оправдывает. Однако сейчас ситуация в корень изменилась: он пребывает в компании другой дамы. Значит та, прошлая, не его спутница жизни? Я запуталась, в том числе и в причине, почему это вызывает мой интерес.
Учеба, Иви. Подумай-ка об учебниках. Ты дала себе слово: выучиться. Хоть кто-то из твоей недо-семьи должен иметь диплом.
Холодно: осень в Бридже промозглая с сентября. Я пытаюсь отыскать тепло в тоненькой тканевой курточке — тщетно. Но кровь начинает бурлить, как только из переулка выходят два упыря, преграждая мой путь. Я выкатываю глаза, задыхаясь, и хочу обойти их, надеясь, что мы друг друга неверно поняли. Они усмехаются с моего испуга и делают шаги в том же направлении, куда делаю их и я, рассекая ледяной кислород рокотом:
— Мадмуазель, торопитесь?
Оба лысые. Амбалы. Я беру свой страх в кулак, собираюсь возразить и... откуда ни возьмись появляется силуэт. Теплая рука пихает мою хрупкую фигуру за чужую спину, и я узнаю эти широкие мужские плечи за секунду.
— Эй, храбрец, проблемы? — высокомерно произносит один из негодяев.
— У тебя сейчас будут, ублюдок, — сурово заявляет парень, а я осознаю, что, упаси меня господь, держусь за его черную кофту.
Тут же отшатываюсь и прижимаю локти к груди, ошарашено наблюдая за представшим зрелищем. Меня что, защищают? Такое случается? Я видела в главном кинотеатре города, но на себе не проживала. Всегда себя сама отстаивала, хотя предварительно чуть-ли штаны не обмачивала, ведь обладаю превратным качеством: трусиха.
— За слова ручаешься? — вопрошает второй.
Герой усмехается, как будто ему совсем не боязно.
— Проверяй.
Парень не теряет времени: выкидывает удар в мерзкое лицо, роняя оппонента на мокрый асфальт. Я подпрыгиваю и зажимаю рот рукой, ведь привыкла быть тихой. Пячусь, не веря собственному зрению: он запросто вырубает следующего громилу, не успев тот опомниться. Они поднимаются достаточно быстро, ведь тоже имеют сноровку: вот только мой спаситель не отступает, ввязывается в драку и, пусть и с трудом, но противостоит двум телам. Кровь. Пыхтения. Рычание. Ярость. Меня тошнит, суставы коленей подкашиваются, я немею от ужаса. Спешно оборачиваюсь, выискивая свидетелей, которые могут вызвать полицию: там только девушка этого парня, и она недовольно меня сканирует. Я разрушила их интимный момент, конечно, она напиталась претензиями, но ведь это не специально.
Наконец незнакомцы сбегают: правда, они встают на адреналине и несутся прочь. Я не умею возражать, это не в моем духе. Отец и мать приземляют пощечины, если лезу, и мне бы не хотелось получить новую, но уже от чужого человека.
Парень рвано выдыхает и поворачивается ко мне, вскидывая низко-посаженные брови.
— В порядке все? Руку то с губ сними.
Господь, я серьезно до сих пор держу ее на рте. Какая глупость.
Слушаюсь и часто сглатываю, заикаясь:
— Спасибо...
Он выпускает смешок и проводит пальцами по своим темным волосам средней длины, пачкая их алыми костяшкам и, похоже, не беспокоясь об этом. На нем темно-синие джинсы, черная футболка и такого же цвета расстегнутая кофта на пуговицах. Мне даже неловко за свою одежку. Она старенькая, неудачного фасона: то, что не надо, делает больше, а достоинства скрывает. Этого красавца из камня вытачивали, а я... все со мной ясно.
— За что? — непонимающе чеканит, — Пошли, провожу.
Это юмор? Моя очередь спрашивать. В мыслях вертится: «зачем?». Молчу. Страшно с ним вступать в беседу. Да и диалог — не его конек. Понятно, исходя из поведения с теми женщинами.
— А твоя девушка? — все же вылетает, отчего корю себя и готовлюсь к жестокому физическому ответу.
Но парень не бьет. Выдает пренебрежительное, гримасничая:
— Кто?
Усвоив, что бить меня все же не станут, объясняю, топчась на земле:
— Та, с которой ты там... Вы были близко.
Он морщится, словно я несу ересь что, и берет меня под локоть, поторапливая... как-то аккуратно, несмотря на решительный жест?
— Я не встречаюсь. Да и вообще: замолчи. Не твое дело.
Он, как герой из тех романов, которые я беру в библиотеке. Закрытый и грубый, при этом нереально притягивающий. Я сумасшедшая. Чувствую не пойми что к тому, к кому это чувствовать бесполезно. Возможно, проблема в том, что я все перевожу в романтику. Отношений то не было, тогда как знакомые вовсю встречаются. Но я ни в кого не влюблялась, да и в меня не влюблялись тоже — моя внешность не цепляет, серая. А потому я особенно смущаюсь пристального взгляда слева: он осматривает меня, как и вчера. Почему?
— Как твое имя? — незаинтересованно обращается, спустя минуту прямой ходьбы.
— Иви Прэтт, — скромно жму плечом, — А твое?
Парень обводит нижнюю губу языком, держа руки в карманах. Размышляет о чем-то, прежде чем пойти навстречу.
— Норман Уилсон.
Ему подходит. Приятно на слух. Есть ли возможность, что я его снова увижу? Если он зайдет в забегаловку в третий раз — да. Надеюсь, так и будет. Ни к чему не клоню, но просто... посмотреть то издалека можно. Подглядеть лучше, какой девушкой нужно быть, чтобы нравится таким, как он...
Дурость. Это все романтично, конечно, но я бы не смогла быть с кем-то, кто так быстро переключается на агрессию. Постоянно бы боялась, а мне этого чувства более чем достаточно. Вероятно, когда-нибудь я все же познакомлюсь с каким-нибудь милым парнем. Он будет вежлив и заботлив, мы построим семью. Не имею в виду Нормана, не конкретно его, лишь отмечаю для себя в целом: с ним бы такого не вышло. Плохие парни не становятся семьянинами.
— Ты меня спас, — прочищаю горло и обнимаю себя руками, замерзая, — Мне тебя нечем отблагодарить... если ты ждешь благодарности.
Мы минуем трехэтажку за трехэтажкой. Скоро моя разваленная. Наверное просижу на лестничной клетке, чтобы подготовится к экзамену. В квартире заниматься не получится. Под пьяные ссоры материал усваивается сложно.
— Почему тебе важны благодарности? Что за бред? — раздраженно негодует и, оббежав меня карими глазами... снимает свою кофту, без спроса накидывая ее на мои плечи, — Грейся. Заболеешь.
Я впадаю в ступор. Запах мужского одеколона завладевает носом, пуская ток по коже.
— Нет, ты что, не надо, — тараторю и снимаю с себя вещь, — Ты в одной футболке...
Он останавливается и берет меня за плечи мягким жестом, своими сильными руками. Передвигает к себе, снимает сумку с плеча и вновь помещает кофту на прежнее место, сурово инструктируя:
— Руки выпрями, — я безвольно подчиняюсь, так как потерялась. — Продевай в рукава. Быстрее. Не спорь, — он кивает на покорность и застегивает пуговицы, вручая сумку обратно, — Все, умница. Теперь снова замолчи и дорогу показывай.
Умница? У меня сердце екнуло до приятной боли. Ему скучно? Поэтому он со мной возится. Я сглатываю, ведь он мельком изучает мое лицо и отворачивается в малой злости.
Мы продолжаем идти. Осталось пара минут, и это огорчает по неведомой причине. Я кошусь на жилистые открытые предплечья с тревогой. Он не выглядит как тот, кто мерзнет, и все же ветер ледяной, ему не может быть тепло.
Следующий вопрос приводит в смятение. Сам просил заткнуться и сам же расспрашивает. Кажется, со мной он говорит больше, чем с теми двумя суммарно.
— Сколько тебе лет?
Мне хочется солгать: я не знаю из-за чего. Но честность — то, что правильно. Наслаждаюсь кофтой, пропитанной чужим жаром, и неуверенно бормочу:
— Семнадцать... но скоро восемнадцать, — зачем-то оправдываюсь и перевожу тему, — Можно тоже узнать?
Он опять улыбается, но теперь добавляет покачивание головой. Его улыбка... неотразима. Это объективное суждение. Пухлые губы подтягиваются в уголках, озаряя парня хоть чем-то добрым. Нет, я не считаю его злодеем, даже при учете той ярости. От него веет, что поразительно, безопасностью. Я улавливаю это лишь сейчас, ведь поначалу его страшилась. Легко мое мнение перевернуть: позаботься, и я плыву.
— Двадцать три. Но скоро двадцать четыре.
Шесть лет. Какой кошмар. Мои щеки вспыхивают, я склоняю нос к земле. Ясно, почему он чуть-ли не расхохотался. Я для него ребенок. Жаль, что так...
— В школе или студентка?
— Первый курс, — сразу отзываюсь, — Кафедра экономики.
На нем появляется какое-то малое облегчение. Не парень, а загадка.
— Работаешь, чтобы за образование платить?
Я нехотя торможу, ведь мы подошли к дому. Норман хмурится, осматривая здание — вот ему и доходчивый ответ. Одна из беднейших построек, все жители в курсе. Не испытываю стыда. Смирилась, что не всем везет. Стремлюсь к тому, чтобы чего-то добиться, выбраться из трущеб. Ненавижу своих родителей — так высказываться ужасно, но я справедлива.
Парень поджимает губы и диктует:
— Три четверки, два, ноль, семь.
— А? — хлопаю ресницами.
Он цокает от того, как медлительно я соображаю.
— Мой номер домашнего телефона. Запомнила?
Я мнусь, осмысливаю, заставляю себя не быть улиткой. Его разозлит даже один вопрос, а у меня их с десяток. Для чего запоминать? Что он имеет в виду?
— У меня не от куда звонить, — мямлю.
Норман вздыхает и прикрывает глаза. Я думаю, что он огрызнется, но получаю более чуткий тон:
— Таксофон не найдешь? На каждом углу, — мое дыхание сбивается, он подходит ближе и принуждает поднять голову, склоняя свою, — Позвони, если что не так. Понятно?
Я приоткрываю рот, на который он смотрит, будучи погруженный в свое сознание — то же самое его сопровождает при взгляде в мои глаза. Мое тело гудит: так ощущается. Трепет и волнение неизвестной природы.
— Непонятно, — растеряно признаюсь.
Норман раздражается и отходит, кидая напоследок привычным резким тоном:
— Три четверки, два, ноль, семь, Иви. Только не звони от балды.
Я таращусь на его удаляющуюся спину, зависнув в пространстве. По-порядку: очаровалась им вчера, сегодня он защитил меня, провел до дома и дал свой телефон.
И он не забрал кофту. Но бежать бесполезно: я не догоню эти длинные ноги, которых уже и не видно в темноте.
Три четверки, два, ноль, семь. Три четверки, два, ноль, семь. Три четверки, два, ноль, семь.
Норман Уилсон, что это было?
***
«Я ДАМ ТЕБЕ СВОЕ ОДЕЯЛО»
____________
Я повторяла его номер шестнадцать раз — ровно столько, сколько хотела набрать. Было достаточно поводов за полторы недели. Отец избил в понедельник, вторник, четверг и пятницу. Мама выгнала из квартиры в тот же понедельник и среду. В субботу и воскресенье я рыдала навзрыд: похоже, нервы сдали. В те выходные ноги почти донесли меня до таксофона семь раз, но я заставила их оставаться на старой кровати, которая, на самом деле, является диваном. В понедельник этой недели я задержалась на учебе и пропустила автобус до работы. Во вторник меня обидел новоприбывший официант. А в среду произошло страшное: отец разошелся и ударил прямо по лицу, посадив синяк.
Почему я предпочитала сжимать кофту Нормана вместо того, чтобы увидеть его лично? Я просто не понимаю, что он подразумевал, когда говорил «не звони от балды». Та драка около кафе не была для него серьезной: сущий пустяк. И пока меня не убивали: только стукали больно, да ночлега лишали.
Была и еще одна причина: я боялась разочароваться. Он не возьмет трубку или рассмеется над тем, что побудило меня нажать цифры. Норман — единственный книжный мужчина, которого я встречала в жизни. Было бы обидно, если бы этот образ разрушился.
Поэтому я благополучно решила: надо постараться забыть. К тому же... он ведь точно забыл сам. То знакомство было для него незначительным. На это указывал один неоспоримый факт: Норман не заходил в кафе и не появлялся около него ни разу за десять дней. Я тупица, которая сочинила себе ересь что. Парню наскучила та девушка и он отмазался от нее с помощью меня. Хоть в чем-то я полезная. Хоть для кого-то.
— Прэтт, завязывай прохлаждаться! — кричит начальник, разгоняя подносом копоть из только что сломавшейся духовки, — В зал бегом! Обслуживай!
Засунуть бы ему в горло пару вилок... я не отличаюсь особой добротой: никому не отвечаю только потому, что охватить вдвое больше не хочется. Хотя мое окружение постоянно твердит: ты светлая. Они неправы. Была бы я таковой — мои родители знали. Над светлыми не издеваются, наказание ведь поступает за что-то. Я не лишена разума. Да, мои отец и мать пьют, однако срываются то они за дело: например, я не успела помыть им стакан. Кто виноват? Меня ведь попросили, я не управилась за полминуты — моя ошибка. Бить за подобное — слишком жестоко, конечно. Можно и помягче: сделать выговоров, допустим. Но они жертвы такого же воспитания, так что я их понимаю и не обижаюсь. Все нормально. Синяк и синяк.
Я поправляю завязки фартука на талии и спешу в зал, цокая мини-каблучком по желтоватому кафелю. Сразу же пробегаюсь глазами по своим столикам, подмечая, что пора забрать грязную посуду у посетителей... сердце неожиданно замирает. Этот взгляд я узнаю из миллионов: стоило ему лишь секундно проскользнуть по мне.
Норман Уилсон собственной персоной.
Сидит за тем столиком, который обслуживаю именно я: возможно, он наблюдательный и выявил это в прошлые разы, а возможно сел случайно. Но то, как он смотрит на меня, то, что с ним никого нет — дает почву для однозначных выводов.
Парень правда пришел ко мне?
Для чего?
Я собираю себя, ведь застыла посреди помещения и мешаюсь другим работникам. Беру поднос с железной тележки и следую к нужному ряду, собирая грязные тарелки и уточняя, все ли устраивает гостей — мне неинтересно, я говорю по шаблону, так верно.
Не смотрю на него. Избегаю. Знаю, что должна взять заказ, не оставлять его голодным... но ничего, посидит еще минуту, не умрет. Мне необходимо обрести голос и отпустить прилив крови от щек — я использую время, пока несу поднос с посудой в двери, где стоят мойки.
Ладно, Иви, ну не укусит ведь он тебя, подойди и запиши заказ, накорми парня.
Вновь оказываюсь в зале и быстро шагаю к Норману, пока не передумала. Хотя и выбора то нет. Он возьмет и пожалуется начальнику, что никто к нему не подходит — мне выговор дадут. Неприятно лишаться части зарплаты из-за того, что умерла от смущения.
Торможу у нужного столика и туплюсь в мужские черные ботинки. Сделать вид, что мы незнакомы? Или поприветствовать, как приятеля? Он меня точно помнит? Я не буду выглядеть странно, если избегу шаблонных фраз? Все же правильнее по стандарту, а там как пойдет.
— Здравствуйте. Что будете заказыв...
— Кто это сделал? — злобно выдавливает, отчего ошарашено поднимаю глаза.
Он смотрит на мой синяк. Я не замазывала: косметики нет. Почему его это так волнует? Сам дерется постоянно, а тут аж закаменел весь.
— Норман...
Он встает с места и берет меня за лицо аккуратным касанием. Ладонь шершавая, но он придает ей нежность. Поглаживает большим пальцем кожу. Я шокировано застываю под силой широких плечей. Парень изучает отметину, хмуря брови в бескрайнем недовольстве и... каком-то сочувствии? А затем создает тяжелый зрительный контакт и повторяет:
— Кто?
Из меня почти рвется: «Да отстань ты!». Было бы неправильным решением. Я не хочу его раздражать. Поэтому покорно отвечаю:
— Папа.
Голос вышел шатким. Губы Нормана сжимаются. Он сердито мотает головой и вдруг заявляет:
— Пошли.
Парень по-хозяйски обнимает меня за талию и шагает вперед, когда я резко выныриваю из хватки и задыхаюсь шепотом:
— Куда? У меня работа. Ты чего такое удумал?
Конечно, его это не смущает. Есть ли в мире вещь, которая бы поистине заставила Нормана Уилсона сбавить свой пыл? Я вижу, как в нем появляется раздражение от моего непослушания, однако взгляд до сих пор сконцентрирован на синяке: будто он не может оторваться от того, что мне причинили боль, и одновременно с тем желает отвернуться из-за того, как сильно ему это не нравится. Странное сочетание. Все еще не не доходит: чего он завелся?
Гости увлечены едой и разговорами. Не обращают на нас внимания. А вот мой начальник, выходящий из дверей, смыкает челюсть — это приводит в оцепенение. Я влипла на штраф. Господи, такие проколы отнимут всю зарплату. Я буду работать за бесплатно.
— Ты идешь со мной, Иви Прэтт. Не спорь.
Да он издевается что-ли? Я внимаю разгневанное лицо хозяина и тяжело сглатываю, мямля:
— Норман, если я пойду, то меня отсюда выкинут. Мне уже выпишут штраф, на нас смотрят...
Парень морщится и метает взгляд за спину, обводя им начальника. Тот скукоживается от гневного лица: да я и сама давно превратилась в гнилой огурец.
— Сколько тебе платят? — выдыхает, чуть сбавив напор.
Отлично. К нему пришло осознание того, как обстоят дела. Я мну веревочку фартука, накручивая ее на палец, и шепчу:
— Эм... пятьдесят долларов за смену...
Он усмехается, дерзя:
— Боже, блять, а как будто миллион.
О как. Неожиданно. Все, на что способна — равно мотнуть носом и обогнуть его мощное тело, дабы вернуться к осточертевшим делам. Но Норман тормозит меня: мягко берет за запястье и соединяет наши глаза. У меня уже пульс не проскакивает от таких касаний. Для него они — пустышка. А для меня — что-то внеземное. Никто так заботливо меня не трогал. К тому же, получать что-то трепетное от грубого парня — заставляет задыхаться от перепадов.
— Я тебя подожду, — унимает свою властную натуру и говорит аккуратнее, — Сорок минут до конца смены, верно?
Как он узнал? Неужели запомнил в прошлые визиты? Я тихо соглашаюсь:
— Да, — и добавляю, опомнившись, — Садись, выбирай что захочется из меню. Я принесу...
— Ты не будешь меня обслуживать, — перебивает, будто порю очевидную ересь, — Сяду на другой ряд. И буду ждать, — подчеркивает с напором, — Так что не вздумай сбежать через черный ход. Твоя голова дурная что угодно может выкинуть.
Я не уточняю, почему моя голова вдруг стала дурной: киваю и удаляюсь от него, будучи красной от смущения. Начальник на кухне кричит всякие обвинения. Я не слушаю: привыкла. Намного больше мысли занимает тот факт, что за стенами, в зале, сидит человек, который действительно пришел сюда за мной, который меня ждёт. Чтобы что? Пойти и побить моего отца? И зачем? Нет других негодяев? И я ему разве сдалась?
Он очень странный.
— Тот красавчик, за третим столиком. Видела его? — шушукает Линда, попадая на кухню.
— Да, да! — улыбается Джесс, — Имя бы его узнать. Может, он свободен?
— Пф, брось! Таких быстро разбирают.
Я забираю заказ и выхожу к людям: без удивления принимаю, что официантки говорили про Нормана. Он крутит в пальцах бензиновую зажигалку, при этом не сводя с меня своих пристальных глаз. Я чувствую себя под прицелом снайпера и мне не по себе. Все-таки есть у него какой-то план. Не поверю, что ему ничего от меня не нужно. В чем смысл? Затащить меня в постель? Это смешно. Он сидел с роскошными длинноногими барышными. У меня ноги тоже ничего, но они спрятаны, да и все равно проигрывают в сравнении. Я его не могу привлекать внешне. Значит... нет, у меня ноль идей.
Если только это... жалость?
От догадки, которая со сто процентной вероятностью правдивая, поперек горла встает ком. Конечно. Вот, почему он со мной возится. У него сердце доброе. А я то понадеялась... ладно, мечтать невредно. Могу же я хоть раз в жизни предположить, что кто-то мной очаровался.
Так глупо. Собственная безнадежность душит. Я не отрицаю, что в меня можно влюбиться. Но только во внутренний мир — в этом есть шанс. Не скажу, что он особенно глубокий и прекрасный — совсем нет. Он просто... вполне сносный. Безвредный. Когда-нибудь мне встретится человек, который захочет смотреть не на обложку. Ведь должен, да?
И любви хочется, и любить. Однако я не влюблялась в кого-либо при всем желании. Норман — единственный, от кого бабочки в животе порхают. С первого взгляда. С первой встречи. Еще до того, как мы заговорили.
Я заканчиваю смену и волнительно переодеваюсь в мешковатую одежду, после чего следую к дверям. Парень сразу встает и идет за мной. Господи... он не юморил?
Норман пристраивается сбоку и молча шагает рядом, по направлению к моему дому: сложил руки в карманы серых джинсов и пялится без устали. Меня осеняет. Резко, как молния из тучного неба — сейчас именно такая погода, дождь вот-вот пойдет.
— Ты кофту забрать хочешь? Поэтому пришел?
Грустно ее отдавать. Я с ней сроднилась, как со спасательным жилетом роднятся люди посреди океана, без лодки. На Нормане появляется пустое выражение. Та самая говорящая мимика: «Ну ты и дура».
— У меня достаточно кофт, Иви.
Я ежусь от хрипотцы и туплюсь в землю, перебирая конечностями. У него обязательно должен быть тот голос, от которого поджилки трясутся в прекрасном смысле?
— Тогда зачем ты меня провожаешь?
Его спокойный ответ сражает наповал.
— Чтобы избить того ублюдка, который считает, что имеет право обижать женщин. И чтобы ты собрала вещи для переезда ко мне.
Я замираю посреди улицы, хлопая ресницами. Норман тоже останавливается: поворачивается на пятках и утомленно выпускает воздух из губ, закатывая глаза.
— Не начинай, а, — стонет.
Он ненормальный? Мой рот то приоткрывается, то закрывается: я, как наитупейшая рыба, потерявшаяся в пространстве.
— Что не начинать? — заикаюсь.
— Нудеж по типу: «нет, не буду». Давай сократим препирания, ладно? В конце концов ты все равно окажешься у меня, так что не растягивай.
«Окажешься у меня». Я обмозговываю со скоростью света, но не получается. Что он имеет в виду? Рассматривая его, высокого и мышцатого, невозмутимого и непреклонного, я лепечу:
— Это пугает, Норман.
Он сглатывает и хмурится, похоже, встав на мое место, прикинув, как именно это воспринимается. Меня утешает хотя бы то, что он иногда думает, а не просто прет напролом. Его «газ» порой сбавляет скорость на светофорах.
Удивляться сильнее некуда. Он делает два шага, теперь находясь на расстоянии пары сантиметров, и наклоняет голову, подбирая какие-то слова, с которыми у него, видимо, проблемы. Его ладонь вновь тянется к лицу, но на этот раз нерасторопно, позволяя мне отойти, если я против. Я не отхожу. Сердце колотится в приступе эпилепсии, и все же отдаляться — последнее, что приходит на ум. Я обозначила, что напугана, но я не боюсь Нормана, как человека. Его слов — очень. А самого парня — нет. Он пока ничего плохого мне не делал. Выкидывает свои выкрутасы, и все же не ранит.
Длинные пальцы поддевают мой заостренный подбородок: он делает это, чтобы видеть лицо и глаза, в которые проникает своим чутким взглядом.
— Я же тебе вред не несу, — негромко проговаривает, — Чего ты меня пугаешься? Со мной безопасно. Я тебя обижать не стану, Иви.
Я жую губу, не веря в то, что реальность реальна. Семнадцать лет незаурядной жизни, а потом врывается незнакомец и поражает тебя до молекул души.
— Это жалость? — робкий вопрос.
Норман аж отводит голову, быстро отвечая:
— Нет конечно. Глупости не мели.
— Тогда что? Какое тебе дело до меня? — вываливаю внахлест, жмурясь, — Что ты про переезд сочинил? Мы друг друга не знаем. Я не такая девушка. Я не буду... мне тебе нечем заплатить... а собой я платить... ни за что...
— Иви, — прерывает серьезно, с оттенком оскорбления от услышанного, — Я с тебя оплаты никакой не просил, уймись, не связывай со мной такие вещи поганые.
Он замолкает, оглядывая мое лицо с синяком. Весь напряженный: вплоть до сомкнутой идеальной челюсти. Наконец продолжает, будто сдавшись:
— Я не знаю что это, — слабо покачивает головой, — Мне хочется о тебе заботиться. Не трахать. Нет. Как-то... беречь. Мне не нравится, что тебе причиняют боль. А ты не звонишь еще. Что, номер забыла? — он не позволяет ответить, да и я бы не смогла, ведь нахожусь в оцепенении от признания, — Неважно. Ты не позвонила. Я злюсь. И злюсь, что не позвонишь снова, а ты не позвонишь — говорю же, голова у тебя дурная. Живу я один. Ты мне не помешаешь. И спокоен буду, что ты в порядке. Так яснее? — он не находит во мне понимания и бесится, — Скажи: «да». Я тут, твою мать, пытаюсь говорить, а разговоры я всей душой ненавижу, так что потрудись и ты.
Я не пропущу тот нюанс, что во время своих откровенностей Норман гладит мою щеку большим пальцем, кажется, сам того не ведая. Что мне терять? Из дома постоянно вышвыривают. Там плохо и холодно. В его жилище условия в любом случае хуже не будут — сужу по тому, что хуже некуда.
Это легкомысленно — вот, что тревожит.
Надоем я ему там, и он тоже выставит за порог. А потом я куда пойду? Родители ведь не пустят обратно. Или пустят? Должны. Соскучатся по тому, что им никто посуду не моет.
И как понимать предположение «надоем»? Мы же не всю жизнь вместе рука об руку проведем. Когда-то надо расстаться: через пару дней или неделю. Чем это кончится? Что-то вроде: «Слушай, пожила и хватит, свободна». Кем мы будем друг другу в одном жилище? Друзьями? Соседями? Ну... я возьму на себя готовку и приборку, облегчу его быт. Тогда, глядишь, и не пожалеет, что позвал.
Я безбашенная, раз соглашаюсь. Но поймите правильно: в той убогой родительской комнатушке меня правда ничего не держит. Я витала в мечтах съехать, сбежать, уйти — некуда было. Позови меня любой другой парень — не согласилась бы. А это Норман Уилсон. Он — исключение.
— У тебя есть второе спальное место? — наконец шепчу хоть что-то.
На него опускается облегчение от того, что больше не спорю. Но все равно отрезает в привычной манере:
— Естественно. Я сплю один, ты со мной не ляжешь. И меня не привлекают семнадцатилетние девчонки — за это не переживай.
Не переживать? Я, скорее, расстраиваюсь. Он взрослый — даже по этой причине я ему не понравлюсь. Да и в целом не за что во мне зацепиться. Обычная. Серая.
— Оно теплое?
— Что?
— Спальное место.
До сих пор не верю, что иду на это. Где мои мозги? Что мной руководит?
Норман непросто выдыхает и второй раз за вечер обвивает мою талию, поторапливая за собой.
— Самое теплое. Но, если будет холодно, я дам тебе свое одеяло.