прятки
после Питера. Сел в студии, включил диктофон и просто выговорил всё, что накипело. Слова легли на простую гитарную мелодию — без излишеств, без оркестровок. Только голос, струны и тишина между фразами.
Он не выкладывал песню в сеть. Вместо этого пришёл в салон, когда т/и была одна, и сел напротив.
— Я хочу, чтобы ты послушала, — сказал он, доставая телефон.
— И не отвечай сразу. Просто послушай.
Т/и отложила планшет. Он нажал play.
Текст лился простой, как вода. Никаких метафор — только то, что было между ними. Его голос дрожал на последних строках.
Песня стихла. Т/и сидела неподвижно.
— Это про нас? — спросила она тихо.
— Про нас, — кивнул Ваня.
— Только не говори, что ты опять не услышала.
— Я услышала.
Она помолчала. Глаза стали влажными — впервые за долгое время. Но она быстро взяла себя в руки.
— Она красивая, Вань. Правда. Одна из лучших твоих.
— И?
— И… — она вздохнула.
— Всё то же. Нет.
Ваня не удивился. Он ждал этого «нет». Но заметил, что голос её дрогнул. Что она отвела глаза. Что не сказала «давай останемся друзьями» — просто замолчала.
Он ушёл. А она осталась сидеть в пустом салоне и включила песню на повторе. Пять раз. Десять.
«Я чувствую что-то? — спросила она себя. — Или мне кажется?»
Ответа не было.
***
Через две недели т/и поехала к родителям в Подмосковье. Обычно эти поездки были тёплыми: мамины пироги, папины истории, долгие чаепития. Но в этот раз всё пошло иначе.
Мама накрывала на стол, а отец сидел в кресле и смотрел новости. Т/и помогала резать салат.
— Т/и, — начала мама, не оборачиваясь.
— Тебе уже… много лет. Когда мы увидим внуков?
Т/и замерла с ножом.
— Мам, я не готова ещё.
— А когда будешь готова? В сорок? — мама вздохнула.
— Мы с отцом стареем. Хочется понянчить, пока ноги носят.
— Я найду кого-нибудь, не переживай.
— Кого? — подал голос отец, выключая телевизор.
— Того парня, Диму, который бросил тебя ради твоей же подруги? Или того, Ваню, которому ты всё время отказываешь?
— Папа…
— Я видел, как он смотрел на тебя на дне рождения. И в Питер вы ездили вместе. Он музыкант, небедный, добрый. Чего тебе ещё?
— Не люблю я его, — тихо сказала т/и.
Отец встал. Подошёл к ней вплотную — высокий, седой, с жёсткими глазами.
— Дочь, я тебя вырастил, выучил, ничего не жалел. А теперь скажу раз и навсегда. Если ты не будешь с Ваней — можешь больше не приезжать.
Т/и поперхнулась воздухом.
— Пап, ты не можешь так…
— Могу. Я устал смотреть, как ты губишь своё счастье. Этот парень любит тебя по-настоящему. А ты боишься. Или ломаешься. Или играешь. Не знаю. Но если через месяц вы не начнёте встречаться — у нас с мамой больше нет дочери.
Мама молчала. Не заступалась. Значит, они сговорились.
Т/и заплакала — первый раз после того, как выбежала из роддома.
— Вы нечестны, — прошептала она.
— Жизнь нечестна, — отрезал отец.
— Решай.
Она уехала в тот же вечер. Не попрощалась.
***
Т/и вернулась в Москву. Сидела в своей квартире, смотрела в стену, перебирала в голове варианты.
Ваня писал, но она не отвечала. Потом набрала его сама.
— Привет. Давай завтра поужинаем? В том японском месте, которое ты хотел.
Ваня чуть не выронил телефон.
— Да. Конечно. Во сколько?
С этого началось. Т/и заставляла себя. Сначала — просто встречаться чаще. Потом — соглашаться на его прикосновения (не отстраняться, когда он брал за руку). Потом — улыбаться чуть теплее.
Она не врала ему. Она просто… играла роль. Как актриса, которой сказали: «Ты влюблена. Действуй».
Но внутри было пусто.
Однако голос отца звучал в голове: «Можешь больше не приезжать». Она не могла потерять родителей. А значит, должна была полюбить Ваню.
Должна.
***
Ваня не знал правды об ультиматуме. Он видел только её улыбки, слышал её смех, чувствовал, как она не убирает руку, когда он держит её за пальцы.
— Т/и, — спросил он после ужина.
— Что изменилось?
— Ничего, — она отвела взгляд.
— Просто я подумала… может, я была не права.
— Ты даёшь мне шанс?
— Не знаю. Наверное. Не торопи только.
Он бросился обнимать её. Она замерла на секунду, потом обняла в ответ — механически, но он не заметил.
— Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, — шептал он.
«Я уже не буду счастлива», — подумала она. — «Но хотя бы не потеряю семью».
***
Они сидели в салоне после закрытия. Катя кормила Гордея смесью, т/и сворачивала рекламные буклеты.
— Ты изменилась, — сказала Катя.
— Потеплела к нему.
— Да, — коротко ответила т/и.
— Что случилось? Ты не говорила ему «нет» уже две недели.
— Передумала.
Катя поставила бутылочку и посмотрела в упор.
— Т/и, я знаю тебя. Ты не передумываешь просто так. Это из-за родителей?
Т/и молчала слишком долго.
— Догадалась, — вздохнула Катя.
— Они надавили?
— Отец сказал, что я могу не приезжать, если не буду с Ваней.
Катя выругалась сквозь зубы.
— Это шантаж.
— Это семья. Я не могу их потерять.
— А себя потерять можешь?
Т/и не ответила.
***
Ваня уже мысленно переехал к ней. Выбирал кольцо (рановато, но надежда грела). Придумывал, как предложит встречаться официально через месяц.
Он не знал, что её улыбки — труд. Что её «да» — это приказ отца. Что она каждое утро смотрит в зеркало и говорит: «Давай, т/и. Ради мамы. Ради папы. Полюби его».
И она почти верила, что получится.
Почти.