Глава Четвёртая
Сухие губы царапали мягкую кожу, тишину волновали влажные звуки неловкого первого поцелуя. Трепет их сердец был похож на бабочек, пойманных и посаженных в старую стеклянную банку, бьющих крыльями неистово, отчаянно, безнадёжно. Тепло разливалось маслом, рассыпало горячие мурашки по всему телу, будоражило сознание, давило на грудь самым сладким грузом. Хансоль закрыл глаза, пробуя на вкус первую женщину, оказавшуюся в его объятиях; он сжал её худое плечо грубой мужской ладонью, целуя так, как чувствует, а как правильно — стёрлось. Всё было неправильным, всё опустилось в бесконечную бездну, бездонную, чёрную, затягивающую и ослепляющую. Ощущение сосредоточивались и рассеивались песком на песчаном берегу, ветер играл с песчинками, гоняя их меж редких камней. Так чувствовал себя Вернон, таким был его первый поцелуй.
Её первый поцелуй казался солнцем и луной, белым и чёрным, жизнью и смертью. Всё разделилось на до и после. В её бездне царили демоны и черти, хватающие за руки, царапающие кожу, воющие одно: «ты мертва, ты мертва, ты мертва», однако к такой смерти она была готова. Будь перед ней открыта обратная дорога, уводящее в прошлое, в котором она не знала его, Хансоля, спасающая от грехов и гнева Всевышнего, то не пошла бы по ней. Страх холодил затылок, её цвета были синими и голубыми, метели и вьюги, снега и инея, в голове всплывали терпкие воспоминания о том, как звучат его шаги, как ступают его лёгкие ноги по тонкому слою снега. Холод резко рушился, снег быстро таял, опалялся солнцем его прикосновений, вкусом его сухих губ, запахом его обнажённого тела. Горячее ощущение, тянущее, словно гора камней в лёгких, сводило с ума. Значение всего сущего померкло, открывая перед собой глухое, ноющее желание.
Раньше Мину никто и никогда не целовал, если не считать игр мальчишек, когда они были маленькими. Ребята с соседних ферм, одного из которых ей пророчили в мужья. Касаться губами их губ? Ни за что, никогда, нет. Мина всегда думала, что поцелуй — нечто волшебное, еще более интимное, чем зачатие детей. И она не ошибалась в собственных инертных ощущениях, хоть и зря сравнивала с интимной близостью. Её она ещё не знала, её она ещё боялась, ожидания смешивались со всеми страхами, имеющие крылья, витающие у неё в голове навязчивыми птицами. Что её ждёт? Боль, вероятно, иначе не говорили бы все вокруг о том, как плохо быть с мужчиной. Если бы наслаждение, то… Неужели грех — всё то, что приятно, а что неприятно — атрибут праведника? Неужели так и должно быть, и лишь страданием человек чист, удовольствием — нечестив? Так что же её ждёт?.. Впрочем, будь что будет.
Прекратив поцелуй, Хансоль всё ещё касался губ Мины своими. Его рука спустилась с плеча к ключицам, пальцы поддели прядь её длинных волос и откинули за спину, открывая ему соблазнительную девичью грудь. Однако он не касался груди, а обнял девушку за талию и прижал её к себе; их носы соприкасались, и мгновение замерло.
— Что бы это ни было, я готов снести все муки ада, — тихо сказал он, пылая жаром желания, — лишь бы держать тебя сейчас в объятьях.
Она ничего не ответила. Низ живота ныл от стыдного, гадкого ощущения, терзающего совесть; она чувствовала достоинство Хансоля, прижатое к её животу. Сладкий пыл казался густым, тягучим, мучительно приятным. Мина снова обняла его лицо ладонями и снова коснулась большим пальцем его губы; он отстранился. Погасла последняя свеча, серой лентой поднимаясь к потолку. Глаза Хансоля даже в бледном лунном свете выглядели тёплыми, ласковыми. Тепло его тела успокаивало, разум же упорно твердил: «грех, грех, грех».
— Мне будет больно? — шепнула она, оглаживая его лицо пальцами. Хансоль покорился ей ласке, прикрыл глаза и, хмурясь, будто терзаемый сомнениями, ответил:
— Нет, я… Я не знаю, не знаю… Тебе страшно?
Она покачала головой, рассматривая его брови, ресницы, каждый изъян его облика, превращая их в прекрасные особенности. Если что-то и было до него, то сейчас не имеет значения. Как если бы она раньше не жила, и только сейчас проснулась, пробудилась ото сна, злого и холодного: шумный дом, плачущие дети, стёртые ладони, сбитые колени, стирка-готовка-уборка, грязь с белья стекает в реку, колосья качаются и заслоняют солнце, волчьи глаза жгут её нутро и заставляют желать что-то запретное.
— Люби меня, как любил бы жену. Ту, что выбрал бы сам-
— Я сам тебя выбрал. — Он резко перебил девушку и вдруг настойчивым движением руки уложил её на спину. Мина испуганно вздохнула, а Хасноль уже оказался сверху, навис над ней. Он задержал взгляд сначала на девичьих глазах, затем на губах, спустился к шее, ключицам, груди, и ласково коснулся пальцами мягкой женской груди. Мина вздрогнула. Юноша блаженно выдохнул и накрыл грудь ладонью, а затем несильно сжал, прикрывая глаза. Его губы чувственно приоткрылись.
— Ты очень красива, — прошептал он, мутным взглядом посмотрев ей в глаза. Мина покраснела и отвернулась, чтобы он не видел, как горят щеки, но Хансоль вдруг убрал руку с её груди и, взяв Мину за подбородок, развернул к себе. Девушка распахнула глаза, не понимая, что он делает. Юноша облизал губы и сказал:
— Ты не хочешь смотреть на меня?
— Не хочу, чтобы на меня смотрел ты, — тихо, почти жалобно ответила она и снова попыталась отвернуться, но он не дал ей.
— Пусть и грех сейчас. Пусть Бог накажет. Но разве стоит ласку менять на терзания, мучить себя, если мы там, где мы есть?..
Мина непонимающе смотрела на него, взгляд её из осознанного превратился в невидящий. Все говорят, что брак — несчастье, но называют его благом. Все говорят, что близость — грех, но все шепчутся о сладострастии. Все говорят, что ложь — грех самый страшный, но разве же не грех друг другу вечно лгать и прикрывать всё это якобы любовью к Богу? Ведь Бог сказал друг друга всем любить.
Сейчас Мина и любит. Любит его, желает его, понимает его и мечтает остаться навсегда. Засыпать на его плече, ласково гладить по груди, просыпаться рядом и готовить завтрак, вести хозяйство и учиться читать, охотиться и… быть чем-то большим, чем чашка в сервизе. Со сколотым углом, немытая и забытая, ненужная ни матери, ни отцу. Вот почему никто не забрал её. В этом был их план? Что б лишний рот оставить на произвол судьбы, выбросить Мину, как старую, ненужную вещь...
Что сказали бы они в ответ? Что воля Божья, что жизнь такая, что так надо?
Мина зажмурилась и… Отпустила всё. Абсолютно всё. Чувствуя, как Хансоль оглаживает её грудь, как наслаждается теплом её тела, как ласкает его ощущение. Он совсем другой. Не такой, как при первой встрече, не такой, как за ужином, не такой, как за чтением.
Он весь горел, Мина хотела гореть вместе с ним.
— Ты будешь нежным… со мной? — Тихие слова влились к его дыханию, и Хансоль поднял взгляд на Мину.
— Я нежен и сейчас.
— Нет, я… — Она перевела дух и, взяв его за руку, которой он касался его груди, улыбнулась ему. И робко, неловко раздвинула ноги, а потом положила его руку себе на лобок. Хансоль совсем раскраснелся и в порыве страстных чувств поцеловал её в губы. Мина обхватила обеими руками его за шею, а он, целуя девушку, огладил низ её живота, тазобедренные косточки, затем вернулся к лобку и спустился ниже. Мина сквозь поцелуй вздрогнула. Хансоль сразу отстранился и убрал руку.
— Тебе больно?
— Нет-нет, — пробормотала она и снова притянула его к себе. Хансоль приник губами к её шее, оставляя мягкие следы влажных губ на её коже. Пальцы его снова коснулись её промежности. Мина постаралась расслабиться и откинула голову назад. Волосы её волнами лежали поверх звериного меха, ладони легли Хансолю на спину. Юноша трогал её между ног, гладил и мягко обводил пальцами; ощущение было странным у обоих.
Тогда он снова отстранился и, привстав, поднёс пальцы к губам. Мина застыла и удивлённо вперилась в него. Хансоль прикрыл глаза и… лизнул свои пальцы. Мина зарделась.
— Что ты делаешь?
— Не знаю, — честно сказал он, снова возвращаясь с ней. — Там влажно, но нет запаха и цвета.
— Наверняка так надо, — смущённо пролепетала она и попыталась сдвинуть ноги, но Вернон не позволил ей этого сделать.
— Не бойся.
— Разве ты не боишься?
Ответа не последовало. Он смотрел на неё ещё несколько томительных мгновений, затем одной ладонью оперся о постель, другой направил себя. И коснулся головкой её нежных, никем ещё нетронутых половых губ. Блаженно прикрыв глаза, Хансоль принялся водить достоинством о её промежность, боясь наконец войти, но почувствовал что-то необычное. Мина раскраснелась и, вцепившись ему ногтями в предплечья, облизала свои сухие от волнения губы.
— Не медли, всё хорошо.
Вместо того, чтобы выполнить её просьбу, Хансоль нагнулся, коснулся губами её уха и горячо прошептал:
— Ничего не бойся. Доверься мне, как я доверяюсь тебе. Расслабься, откройся мне. Я люблю тебя.
Он взял её за руку и сплёл с ней пальцы. Мина улыбнулась ему и едва заметно кивнула.
Словно расставшись со страхом в этот самый момент, Хансоль выдохнул и неглубоко вошёл в неё, крепче сжав её руку в своей. Мина закрыла глаза и впустила его, отдалась ему целиком и полностью. Меж ног будто набухло, и когда он вошёл, заполнил её, стало странно. Ласковое сладкое ощущение розовым бутоном взошло внутри, меж самых рёбер. Хансоль опустился на неё, не выпуская руки девушки, вторую опустил на маленькую девичью грудь. И толкнулся, входя целиком. Мина ощутила что-то мимолётное и не очень приятное. Видимо, это отразилось у неё на лице, потому что Хансоль остановился, и взгляд его из страстного сделался взволнованным.
— Тебе неприятно?
Он быстро вышел из неё, невзирая на её прикосновения, словно просящие не покидать её, и снова взглянул на головку своего полового органа. Головка была слегка, совсем чуть-чуть, испачкана кровью.
— Ты… Ты больше не невинна, — как-то горько и торжественно объявил Хансоль. Мна вздохнула, претерпевая постепенное утихание неприятного ощущения, и откинула голову на кровать.
— Теперь ты тоже не невинен.
— Правда, — нежно произнёс он и вдруг прильнул к ней в поцелуе. Сквозь него Мина почувствовала, как юноша заполняет её и принимается медленно, со вкусом, двигаться. Ему нравилось сплетать с ней пальцы. Свободной рукой он обнял её за талию, она его — за шею.
Мина чувствовала себя… Целой. Кроме того момента, когда она перестала быть невинной девой, ни капли дискомфорта она не испытывала. Только огромное, непреодолимое желание быть с ним, с Хансолем, единой. Незнакомое ощущение, сладкое, как патока, нарастало с каждым его движением. Хансоль ускорился и уткнулся лицом ей в шею, оставляя на ней горячие следы своих губ.
Меньше чем через пару минут Вернон вдруг замер и с тихим протяжным стоном сильно сжал руку Мины. Затем, когда хватка его ослабла, он пару раз слабо толкнулся в неё и, покинув её, устало лёг рядом. Он тяжело дышал и, наверное, целых несколько минут смотрел в потолок округлёнными глазами, сияющими, словно далёкие звёзды. Мина удивлённо посмотрела на него, абсолютно ошеломлённого и отстранённого.
— Ты… Ты в порядке?..
— Я сейчас в раю побывал, — выпалил он и закрыл глаза, всё ещё тяжело дыша. На ощупь он взял девушку за руку и прижал к своей груди. — Это рай, рай, ты тоже..?
— Что?..
— Чувствовала это?
— Н.. нет, — почти виновато пробормотала Т\и, — что ты имеешь в виду?..
Хансоль отдышался и сел в кровати на колени. Его глаза сияли.
— Это как… Как будто… — Он очень осознанно посмотрел на неё и вдруг, перебравшись через её ноги, принялся удобно устраиваться между ними.
— Что ты делаешь? — краснея, воскликнула она. Хансоль лукаво взглянул на неё, осматривая интимные части любовницы. Руки его потянулись к её промежности, пальцы коснулись самого чувствительного женского места.
— Сейчас снова доверься мне, — тихо, чувственно сказал он. — Я ещё не знал женщины, но хочу кое-что попробовать.
— Что?..
— Я в книжке прочитал…
***
В эту ночь Мина испытала самое странное и самое приятное, что могла бы в принципе испытать за свою полную трудностей и тяжелого труда жизнь. Хансоль был с ней ласковым и внимательным, и не сразу, но совсем вскоре подарил ей ни с чем несравнимое наслаждение. И первой её мыслью стало только жадное и ненасытное «ещё», которое Хансоль делил вместе с ней.
Они нежно любили друг друга до самого утра, пока не уснули. Мина засыпала на его груди и мечтала, чтобы следующий день никогда не наступил.
Но за окном уже зарделся рассвет нового светлого дня.