Глава Третья
За окном было темно. Снежинки плясали в безумном хороводе, ветер заунывно выл. В очаге тихо потрескивали поленья. Мина дрожала, не то от страха, не то от холода, не то от терзавших её ощущений.
Хансоль на мгновение затих, однако рука его не останавливалась, и он всё гладил её по волосам.
— Я и так люблю тебя, милая девушка, — едва слышно произнёс он. — Ты — дитя Божье, а я люблю каждого человека, зверя и… — Он нежно потёрся щекой о её макушку. — Мне хоть и приходится убивать, чтобы выжить, но такова жизнь, полагаю. Все мы грешны. Я убивал зверя лесного ради мяса и шкурок. Господь простит меня за это, мой грех — грех лишь человека, который хочет есть. А ты, Мина. Ты грешна?..
Мина чувствовала его запах, тепло, и просто хотела слиться с ним, стать единой с этим странным юношей, который, быть может дух. Инкуб, который решил соблазнить её, невинную. Иначе, почему чувствует она себя так странно, будто… Будто желает его? Будто и в правду грешна…
— Я… Отец говорил, что мы от рождения грешны.
— Но если мы греха не совершали, то как мы можем грешниками быть?
— Хансоль, не знаю… Бог говорит, мы все грешны. И мною демон овладел.
— Господь с тобой… О чём ты?
Холодный пот устилал её лоб. Девушка закрыла глаза и крепче обняла юношу за талию.
— Нельзя мне трогать тебя, но что я делаю?.. Господь видит, чего я желаю, и накажет меня. Я ночи не переживу. Не мёртвые, так Дьявол заберёт меня к себе. Я Богу не нужна. Я нечиста лишь в мыслях, но это хуже. Я мыслила о дурном, таком дурном, Господь, прости меня…
— Мина… — Хансоль сочувственно взглянул на неё, затем взгляд его сделался будто стеклянным, и он уставился в одну точку впереди. Он не выпускал девушку из своих объятий, будто она – его дитя, и начал говорить:
— Отец мой прибыл из Англии. Он — пилигрим с Востока, но принял веру в Бога. И долго жил среди чужих ему людей, и вместе с теми, кто близок был ему душой и мыслями, осуждал несправедливые законы Церкви.
— Сказал ты мне, священником он был. Я не права?
— Нет, верно всё. Просто… Понимаешь, слепо следовать законам, имеющим в себе лишь смысл без смысла, глупо. Не должна быть вера в Бога алчной, нельзя купить ни честь, ни совесть, и не добродетель. Быть может, Бог имеет все богатства мира, но человек — отнюдь. Служенье Богу — цель простая, без изысков и излишеств. Тратить средства на церкви и храмы, чьи фасады украшены золотом, а слуги Божьи одеты подобно королям — негоже. И мой отец был против праздности и лицемерия средь тех, кто Бога любит.
— Но он уехал.
— Да. Королю, которому был мил лишь блеск проклятого золота, не нужны изменения, к тому же власть так потакала Церкви, что сама ей покорялась. Так, пилигримы покинули Англию и двинулись сюда.
— И получилась Новая?..
— Новая. Но путь тернист, ты знаешь… Измученные долгими странствиями, душа человека обозлилась. Отец мой остался в своих убеждениях стойким, и трудности не сломили его дух. Не смог он быть среди собратьев бывших. Часть их погибла, часть — обезумела. И он подался к западу от мест тех.
— Что там?..
— Новый Амстердам. И там…
— Его не приняли?
— Ну, поначалу всё было неплохо. Его любили за стремленье жить по Божеским законам, он людям помогал и в их сердца вселял надежду. Так мама говорила.
— А с мамой что?
— … С отцом они на рынке повстречались. Она с ним разделила мысль о вере и о том, что человек — всего лишь человек, но разве должен он страдать за то, что родился в грехе? И грех ли это — быть рождённым вовсе? Не верю в это. Не могу поверить. Дурного я не сделал ничего. Но… Не все были такие, как те, кто дал мне жизнь.
— Их осудили.
— Осудили. Пришлось уйти. Туда, где я сейчас… Да. Ведь мой отец — чужак с Востока, а мать почти колдуньей называли. За то, что не такая, как другие женщины. Была она без мужа много лет, за что шептались за её спиной, мол, ведьма. Как хорошо что странностей вокруг неё не происходило... Нет, не ведьмой мать моя была. Просто... не хотела мама жить с мужчиной, кто будет злым к ней, как случилось это с матерью её. Как с каждой женщиной несчастной. Несправедливо всё произошло.
— А что случилось, когда родился ты?
— Всё было хорошо. Я был совсем ещё ребёнком, когда отец забрал нас. И помню поселение немного. Не поселенье это, целый город, но всё ж посёлок. Тогда приехали сюда, пятнадцать лет тому назад. И славно жили мы, но мама чахла почему-то. Пришёл тот день, когда она…
— Не надо.
— … Отец тогда был безутешен. И через год ушёл охотиться на волка, что крал овец у нас. И не вернулся больше.
— Как думаешь, погиб?
— Не знаю. Не буду думать. Думал слишком много, милая Мина. А ты? В чём жизнь твоя была до… нашей встречи?
Внезапный вопрос пробудил её. Мина так влилась в историю, что совсем забыла о страхах и мучащих её мыслях. Она подняла голову с его груди и посмотрела прямо в его темные, почти карие, янтарные глаза.
— Я родилась на ферме, что неподалёку. В семье не младшая, но маленькой считаюсь. Безграмотна. За козами и овцами и курами слежу. Посевы стерегу. Помогаю матери готовить, стираю, убираюсь, с сестрой и братом время провожу.
— Вас много?
— Да. Мать и отец, сестра его, что овдовела; брат старший и кузен его, сестра ещё; сестра вторая, помладше меня, на год, и братец маленький.
— У вас там целая орава.
— Да. Нас много, но знаешь…
— Что?
— Я чувствую, что очень одинока.
— А суженый твой? Разве он тебе плечо не подставляет?
— Ах, нет-нет… Ещё не выбрали мне жениха. Маменька говорит, что буду скоро старой я для брака.
— Так ты…
— Невинна? Да.
— Не знал. Я думал, быть может скоро ждёшь дитя…
— Бог с тобой. С чего ты взял?
— Мне мать с отцом рассказывали, что юными выходят девы замуж. Да и в книгах я читал.
— Где? Покажи. Прочти мне.
— Ну давай.
Хансоль выпустил Мину из объятий и принялся искать книгу. Он нашёл её не сразу, Мина даже успела поделиться с ним шкурой, накинуть ему край на плечо. Когда книга нашлась, Вернон положил её себе на колени.
— Вот здесь, смотри.
Он открыл нужную страницу и указал ей на картинку. Щёки Мины сразу порозовели: там была изображена пара, женщина и мужчина. Оба они хоть и были одеты, но губы их соприкасались.
— Написано тут, что дева только лишь достигла первых лет, когда все зрелою могли б её назвать.
— Нет, я… Что делают они?
— Я полагаю, зачать дитя готовятся. Мина. Ты в порядке? Красная какая-то.
Девушка утерла пот со лба и вдруг выскользнула из его объятий.
«Он демон. Точно демон. Он соблазнил меня специально, знаю. Лицом красив, душой красив, читать умеет, истории слагает, словно учился именно для этого. Глаза невинные, а помыслы?.. Нет. Я больше не могу. Что будет, то и будет пусть. Пусть Бог меня накажет, и в Рай не пустит, но... Больше не могу».
Поднявшись на ноги, Мина вдохнула, выдохнула и принялась развязывать шнуровку на своём платье. Хансоль закрыл книгу и удивлённо смотрел, как девушка, избегая его взгляда, совершает странные действия. Оставшись без поддержки, платье спало с Мины и оказалось в ногах, оставляя Мину в одной белой, не очень чистой сорочке. Поборов стыд и смущение, она точно так же сняла с себя сорочку, и, оставшись полностью обнажённой, отводя взгляд направилась к кровати. Юноша ошарашенно смотрел ей вслед, его щёки полыхали. Он не совсем понимал, зачем она обнажилась перед ним, но не смотреть на её ягодицы он не мог, как бы ни старался.
Подойдя к кровати, Мина полуобернулсь и взглянула на молодого человека, глядящего на неё с плохо скрытым интересом. Распахнув одеяло с шкурами, она легла в постель.
Долгий период уединения, следующее за ним одиночество и простой интерес не смогли оставить Хансоля равнодушным. Он сглотнул, чувствуя, как горят его щеки, как внутри всё переворачивается, как простое ощущение жгутом скручивается внизу живота. Встал на ноги, проверяя, не показалось ли ему и действительно ли Мина легла в его постель. Убедившись, что Мина действительно обнажённая, лежит там, где он обычно спит, молодой человек принялся спешно стягивать с себя сапоги, расшнуровывать штаны. Он оставил одежду на полу и, также полностью обнажённый, лёг рядом с Миной. Если бы его спросили, о чём он думал, когда раздевался, он бы растерянно ответил, что вряд ли владел собой в тот момент. Он просто сделал то же, что и она, абсолютно отключив голову. Возможно потому, что едва знакомая девушка с фермы за лесом вызвала у него доверие и некие другие необъяснимые чувства.
Девушка смущённо прикрывала глаза, лёжа на боку к нему спиной. И почувствовала, как тёплая мужская ладонь робко, ласково касается её плеча.
— Мина, — тихо, низким голосом позвал он. — Ты… Тебе холодно?
— Угу, — пробормотала она, зажавшись, словно не сама начала всё это. Словно не она почувствовала, что хочет дать одинокому красивому юноше своё ценное тепло, которое больше никому не достанется, оправдывая свои действия одним единственным сумбурным суждением: «я не доживу до утра, я не переживу ночь, я умру здесь, умру, умру, умру…»
Он, вероятно, не нашёл ничего лучше, чем лечь и затихнуть, словно спать собирается. Мина открыла глаза и уставилась в окно. Ей стало так неловко, как только может быть. Что делают женщина и мужчина в постели, когда остаются одни, она знать не знала, но видела и слышала, когда родители думали, что она не видит и не слышит. Но она признавала, что впустила в себя грех. Что не попадёт на небеса, потому что хотела его. Хотела быть именно с ним, а не с кем-то. Не желала умирать девственницей или, если всё-таки Бог смилуется над ней, отдавать себя нетронутую тому, кого подберут для неё в мужья родители. Сёстры несчастливы с мужьями, а Мина счастлива прямо сейчас. И хочет быть счастлива во всём.
Пусть счастье, которое она сейчас испытывает, искажённое, подарено ей самим Сатаной. Пусть и любовь, греющая сердце — тоже. Но она уже сделала этот шаг. И…
— Что с тобой? — спросил он снова очень тихо. Мина помотала головой, не заботясь о том, что он может не заметить этого жеста, и сквозь слёзы сказала:
— Заставь меня уйти. Выгони меня. Прошу. Сделай что-нибудь, скажи, что не мила тебе, и никогда не смогу быть тебе женою. Скажи, что распутна, что душу мою сожрут демоны, скажи, что грешна, и что должна покинуть тебя. Я уйду.
— Ты что говоришь такое? Нет, с чего взяла, что не мила мне?! — воскликнул он и, дёрнувшись, положил руку ей на плечо. — Быть может… Ты не думай, что я… Я не… Не такой. Пусть ты нагая, но для меня… Ничего это не значит. Я думал, ты совсем замерзла, раз разделась, и ждёшь тепла моего тела. Знаю, так теплее. Я понял всё не так? Давай уйду. Я могу спать в другом месте.
— Нет-нет, вины твой нет в том, что я грешна.
— Ты не грешна, прекрати нести вздор. И в мыслях не держу, что мог тобою овладеть.
От этих слов стало ещё хуже. Мина начала совсем терять тебя. Так она себя никогда ещё не чувствовала. Всё внутри горело, и хотелось плакать. Ей казалось, что она умирает, потому что думала о нём.
— Видать, ты лучший человек, чем я.
— Ты снова бредишь… Я грешен и нечист, я убивал.
— И я грешна. Ведь я тебя желаю.
— Что?
Хансоль покраснел и убрал от неё руку. Они лежали слишком близко друг к другу, но Мина придвинулась ещё чуть ближе к нему, полыхая стыдом и жаром желания.
— Зачем ты говоришь такое? — пробормотал он, не в силах сопротивляться желанию ощутить её тепло. — Ты, верно, шутишь, ведь я не муж тебе, а ты мне не жена. Я не могу желать тебя, а ты должна ко мне быть холодна. Всё так… Неправильно.
— Желание к любому, муж или не муж — всё грех.
— Кто тебе сказал?
— Так Бог сказал…
— Неправда. Желание близко к любви, но без любви оно и есть тот самый грех.
Мина развернулась к нему и придвинувшись ещё ближе.
— А если я люблю тебя?
Молодой человек совсем смутился. Он взял её за обе руки, их пальцы сплелись.
— А если ты мне сразу приглянулась, там, в лесу? Когда тебя увидел, то сердце дрогнуло. Я видел дев, когда встречал обозы на дороге, и не касался их, не был заинтересован, но ты… Ты чистая. Быть может, я влюблён, и всё ж… Желать тебя не в праве. Тебе не стоит. Нам не стоит. Позволь обнять тебя и до утра — согреть. Потом расстанемся. Ведь попросить тебя остаться не могу.
— Но ты один обычно, а сейчас я рядом, — учтиво сказала девушка и наконец нашла в себе силы посмотреть на него. В полумраке — очаг потух, и осталась лишь одна свеча, — его глаза выглядели испуганно, но смиренно. Мина обняла ладонями его лицо и большим пальцем коснулась сухой губы. — Желаешь меня.
— Нет.
— Но… Я чувствую, как ты в меня упираешься, — честно ответила она, но не чтобы пристыдить, а скорее подначить. Молодой человек ощутил весь стыд и неловкость своего положения и медленно отодвинулся.
— Прости меня, милая Мина, мне жаль, что оскорбил тебя. Что… Обманул. Видишь, как я грешен. Плоть слаба, надеюсь на твоё прощение, я просто человек…
— Я вовсе не оскорблена, — промямлила Мина, снова прильнув к нему и по-прежнему стесняясь. — Ты был добр ко мне, злого слова не сказал, и не обидел, как мальчишки с фермы. Как мужчины с деревни не предлагал стать тебе подругой на ночь, хотя все они жену имеют и детей.
Мина, потупив взгляд, положила обе ладони ему на грудь. Хансоль стыдливо отвёл взгляд, но больше не пытался отстраниться.
— Я давно не был с женщиной, Мина. Боюсь, не знаю, как любить тебя сейчас…
— Ты же говорил, что не касался дев.
Молодой человек дернулся, как от удара.
— Ты… Ты внимательна. Я… — Он выдохнул и усмехнулся, стараясь не смотреть ей в глаза. — Снова лгал. Прости.
Мина сочувственно смотрела, как он невидящим взглядом разглядывает её ключицы.
— И ты не… Не пробовал женщины?..
— Нет.
— Себя не трогал?
— Никогда.
— Ты мне не лжёшь?
— Не смею больше.
Мина взяла его за запястье и положила его руку себе на грудь. Хансоль вздохнул, мягко касаясь её округлого соска, и в то же мгновение отдёрнул руку.
— Нельзя. Это грех. Грешно соитие.
— Сегодня особенная ночь, — вкрадчиво сказала она. — Бог позволяет умершим бродить по земле. Разве не странно, что мы встретились именно сегодня? Это Господь нас свёл.
— Откуда ты знаешь, вдруг я дух?..
— Духи не бывают такими живыми, Хансоль.
— Быть может, я человек плохой. Злой.
— Нет! Ты такой красивый, и…
— «За внешний облик — внешний и почет».
— Что?..
— Я в книжке прочёл…
Все огни уже погасли, и лунный свет, пробивающийся сквозь кроны сосен через окошко, бледной тенью ложился на её спину. Маленькая округлая грудь, прикрытая её длинными волосами, приковывала взгляд. Юноша сначала задумался, затем накрыл её груди обеими ладонями.
— Ты совращаешь меня, — стыдливо сказал он. Мина смутилась и скинула его руки.
— Ты первый меня сегодня совратил.
— Да когда я-
Он только было возмутился, но в мгновение ока понял, что она имеет в виду. Они уже признались друг другу в любви, которая овладела их сердцами слишком быстро. Хансоль будто опьянел от этого, и, задержав взгляд на её глазах, неловко вмазался ей в губы.