Глава 20
Утро началось с запаха кофе.
Феликс открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Потолок чужой, обои с цветочками, тюль в горошек. Потом память вернулась — крыша, край, пустота внизу, и руки, которые схватили его за шкирку. Сынмин. Он у Сынмина.
В комнате было тепло, плед сполз на пол. Феликс сел, потёр лицо ладонями. Голова гудела, но не так, как вчера — не с той пугающей пустотой, когда хочется упасть вниз. Просто усталость. Хроническая, накопившаяся за годы.
Из кухни доносилось шипение сковороды и мат — Сынмин, кажется, опять что-то уронил.
Феликс встал, натянул школьные брюки, вчерашнюю рубашку — мятая, пахнет дымом и улицей. Пиджак так и висел на спинке стула. Он вышел в коридор, прошлёпал босыми ногами на кухню.
Сынмин стоял у плиты в растянутой майке и домашних штанах. На сковороде жарились яйца с помидорами, рядом остывал тостер.
— Проснулся, — констатировал Сынмин, не оборачиваясь. — Садись.
Феликс сел на тот же продавленный диван. На столе уже стояли две тарелки, кружки, масло, хлеб. Сынмин лопаткой переложил яичницу, бросил сверху зелень и поставил сковороду на подставку.
— Жри. А то опять будешь с пустым брюхом по крышам шляться.
Феликс не ответил. Взял вилку, начал есть. Яйца были пережарены, помидоры развалились, но внутри разливалось странное тепло — от еды, от того, что кто-то возился у плиты. Не Минхо. Не Хёнджин. Тот, кто месяц назад разбил ему губу у стадиона.
Они ели молча. Первым заговорил Сынмин — отодвинул тарелку, положил руки на стол и уставился в стену.
— Слушай, Феликс, — начал он. Голос был глухим, непривычно тихим. — Я не умею в эти разговоры. Не учили меня.
— И что? — спросил Феликс, не поднимая глаз.
— А то. Я должен тебе кое-что сказать. — Сынмин сглотнул, почесал затылок. — За то, что я делал с тобой годами… это пиздец. Я не оправдываюсь. Просто… — он замолчал, сжал челюсть. — Прости, сука. Прости, что бил. Что унижал. Что… в гаражах… я вообще в тот день переобулся в воздухе, сам не понял, зачем это сделал. Я думал, если сделаю больно — пройдёт. А оно не прошло. Ни хера.
Феликс поднял голову. Посмотрел прямо в глаза Сынмину. Тот не отвёл взгляд, но покраснел — от стыда, от неловкости, от того, что вообще такие слова произносит.
— Ты меня чуть со света не сжил, — тихо сказал Феликс. — Ты и твои дружки. Я боялся в школу идти. Я боялся домой возвращаться. Я боялся всего. А ты пришёл и сказал, что хотел меня. С какого хера?
— Не знаю, — честно ответил Сынмин. — Наверное, потому что ты единственный не бегал за мной. Не подлизывался. А я привык брать. Силой. А потом… — он запнулся. — Вчера увидел тебя на той хрущёвке. Как ты пиджак снял. Как полез наверх. У меня сердце остановилось. Я бежал, матом ругался, молился всем богам, которых не знаю. И когда схватил тебя — понял, что если бы не успел, то сам бы туда прыгнул следом.
Феликс опустил глаза. Пальцы сжимали кружку с кофе.
— Я не могу тебя простить, — сказал он. — Может, когда-нибудь. Но не сейчас.
— И не надо, — Сынмин пожал плечами. — Я не за этим извинялся. Я за тем, чтобы ты знал — я больше никогда тебя не трону. Ни пальцем. И другим не дам. Если что — звони. В любое время.
Тишина повисла тяжёлая, но не враждебная. Феликс допил кофе, поставил кружку.
— Ладно, — сказал он. — Я пойду.
— Иди, — кивнул Сынмин. — И… Феликс?
— М?
— Дорогу переходи на зелёный, понял? А то мало ли.
Феликс понял. Не про дорогу. Про жизнь. Кивнул, надел пиджак и вышел, не оборачиваясь.
---
В квартире, которую снял Минхо, было тихо.
Он сидел на диване уже час. В руке — кружка с пустым чаем. Перед глазами — телефон. Феликс не написал. Не позвонил. Последний разговор был ночью, когда брат сказал, что остаётся у Сынмина.
Минхо не спал. Сначала метался, потом позвонил Хёнджину, потом принял душ, потом выпил кружку успокоительного — тот мятный настой, который ему сунула аптекарша. Сердце колотилось, но руки уже не тряслись.
Он сидел и смотрел на дверь.
— Не надо было отпускать, — прошептал он. — Надо было приехать, выломать дверь, забрать.
Телефон завибрировал. Хёнджин.
«Котик, как ты?»
«Нормально», — соврал Минхо.
«Врёшь. Я по голосу слышу. Он скоро придёт, не накручивай».
«А если нет?»
«Придёт. Феликс — не дурак. И он тебя любит. Просто ему нужно время. Дай ему это время».
Минхо хотел написать что-то резкое, но не стал. Хёнджин был прав. Как всегда.
«Ты с ним говорил?» — спросил Минхо.
«Нет. Он не отвечает на сообщения. Но его телефон жив — я проверил через свои каналы. Просто молчит. Это его право».
Минхо выдохнул. Написал: «Ты можешь быть здесь? Не со мной, а просто… чтобы».
Ответ пришёл через минуту: «Выезжаю».
Через полчаса в дверь позвонили. Минхо открыл — на пороге стоял Хёнджин. Без костюма, в простой чёрной футболке и джинсах, с бумажным пакетом в руках.
— Привёз булочек. И ванильное молоко. Сказал бы, что Феликсу, но он не отвечает. Так что будешь есть сам.
— Не хочу, — буркнул Минхо, но пакет взял.
Они прошли на кухню. Хёнджин сел напротив, положил руки на стол. Минхо стоял у окна, смотрел вниз, на пустой двор.
— Он правда вернётся? — спросил Минхо в стекло.
— Правда, — ответил Хёнджин. — Я же вернулся. Хотя был уверен, что ты меня пошлёшь нахуй.
— Я тебя до сих пор посылаю.
— И это мило.
Минхо не засмеялся. Хёнджин подошёл к нему, встал сзади. Не обнял — просто оказался рядом, плечо к плечу.
— Послушай, котик. Феликс не сбежал. Он не умер. Он просто… переваривает. У него было дерьмо за дерьмом: школа, родители, ты со своим признанием, я со своим цирком, а теперь этот Сынмин, который из мухи вдруг превратился в спасателя. Любой бы охренел.
— Я боюсь, что он решит остаться с ним.
— Не решит, — твёрдо сказал Хёнджин. — Потому что он ценит себя. Пусть не всегда, но сейчас — учится. Ты видел его глаза, когда он говорил про Сынмина? Там нет любви. Там усталость и недоверие. Он придёт домой. Потому что ты — его дом.
Минхо закрыл глаза. Прислонился лбом к холодному стеклу.
— Ты прав, — выдохнул он. — Как всегда, блядь.
— Я знаю.
Хёнджин всё же обнял его — за талию, легко, не сжимая. Минхо не отстранился. Они стояли так несколько минут, пока внизу, во дворе, не показалась знакомая фигура в тёмно-синем пиджаке.
— Идёт, — сказал Хёнджин. — Видишь?
Минхо увидел. Феликс шёл медленно, сгорбившись, но ноги сами несли его к подъезду. К дому. К брату.
Минхо выдохнул, вытер глаза — незаметно — и пошёл открывать дверь.
Хёнджин остался на кухне, взял булочку из пакета и откусил.
«Воробушек вернулся в гнездо», — подумал он и улыбнулся в темноту.