Глава 18
Банчан откинулся на сиденье и закинул ноги на приборную панель. Машина стояла в тени деревьев, в двух домах от той самой пятиэтажки, где поселился объект наблюдения. Чанбин сидел рядом, держа в одной руке палку с кимбапом, а в другой — телефон с экраном, на котором шла очередная серия дорамы.
— На какой остановились? — спросил Банчан, жуя.
— Тридцать вторая, — Чанбин даже не оторвался от экрана. — У них там любовный треугольник, какой-то мужик упал в реку, а второй его спасал и теперь думает, что он гей, но на самом деле не уверен.
— Сложно, бля.
— Очень.
Они сидели в машине уже четвёртый час. Хёнджин сказал: «Присмотрите за этим уродом, который смел тронуть воробушка». Банчан тогда вздохнул, Чанбин молча кивнул, и они поехали.
На деле «присмотреть» означало парковаться в ста метрах от подъезда, пялиться в окна и время от времени записывать, кто входит и выходит. Пока что ничего интересного: старуха с кошкой, мужик с пакетом пива, подростки, громко смеющиеся у скамейки. И этот — Сынмин — вышел уже три раза: за сигаретами, за мусором и ещё раз за хлебом. Обычный быдловатый парень, как тысячи других.
— А этот Феликс, — Чанбин откусил половину кимбапа, жуя громко, — странный, конечно. Сначала у клоуна живёт, за брата своего цепляется, потом с этим типом каким-то уходит. Полный пиздец.
— Молодые сейчас, — философски заметил Банчан. — У одних любовь, у других крыша едет. Нам не понять.
— Ты прав, нам платят не за понимание, а за то, чтобы мы на жопу ровно сидели.
— И за кимбап, не забывай. Хёнджин оплатил.
Они дожевали, запили водой из бутылки, которую передавали друг другу, как студенты в общаге. На экране дорамы как раз началась сцена, где главные герои смотрели друг на друга под дождём.
— Я бы так не смог, — сказал Чанбин. — Стоять под дождём и смотреть. Я бы побежал в кафешку или хотя бы под козырёк.
— Поэтому ты не герой дорамы.
— Ну и похуй.
Они замолчали. Внизу, у подъезда, залаяла собака. Банчан мельком глянул в окно и увидел, что дверь снова открылась. Сынмин вышел на улицу — на этот раз не в трениках и растянутой кофте, а в чём-то странном. На нём оказалась ярко-жёлтая футболка, чёрные штаны и белая бейсболка, надетая задом наперёд.
— Чего это он вырядился? — буркнул Банчан.
— Не знай. Может, на свидание.
— Кому он нахуй нужен такой.
Сынмин огляделся по сторонам, убедился, что никого нет (машину они припарковали так, что её едва можно было разглядеть за кустами), и вдруг… замер в странной позе: одна рука вверх, нога согнута. А потом он начал танцевать.
Банчан подавился водой.
— Ты это видишь? — прохрипел он.
— Вижу, блядь, — Чанбин отложил телефон, забыв про дораму, и уставился в окно.
Сынмин двигался под музыку — её почти не было слышно, но по ритму его движений можно было угадать, что играет что-то весёлое, попсовое, с резкими сменами. Он тряс бёдрами, крутил головой, выделывал пассы руками, словно был не на пустыре у пятиэтажки, а на огромной сцене. Раз — поворот, два — прыжок, три — эффектное движение тазом вперёд.
— Это же, кажется, би-ти-эс, — сказал Чанбин, всматриваясь. — Я видел тиктоки. Там такие движения.
— Он танцует под би-ти-эс? — Банчан не верил своим глазам. — Этот урод, который избивал Феликса годами, который выебывался в школе, — танцует под би-ти-эс?
— Похоже на то.
Сынмин тем временем разошёлся не на шутку. Он сделал шпагат — нет, не настоящий, а какой-то свой, кривой, но очень старательный. Потом вскочил, схватился за голову и изобразил, что умирает от любви — прижал руки к груди и закатил глаза.
— Я не могу на это смотреть, — сказал Банчан, но не отвернулся.
— Надо записать для отчёта.
Чанбин поднял телефон и начал снимать. Не для Хёнджина, конечно — для себя. Потому что такое не каждый день увидишь.
— Он чокнутый, — вынес вердикт Банчан. — Самый настоящий чокнутый на всю голову. Нормальные люди не танцуют на пустыре в половине одиннадцатого вечера перед панелькой.
— И не одеваются как айдол-неудачник.
— А он надел.
Сынмин закончил свой номер эффектным пируэтом, чуть не споткнулся об собственный шнурок, но устоял. Поправил бейсболку, засунул руки в карманы и направился обратно в подъезд, насвистывая мелодию, которую они не могли разобрать.
Банчан и Чанбин проводили его взглядом.
— Ну что, в отчёт ему запишем? — спросил Чанбин, выключая запись.
— Запишем, но кратко. "Объект вёл себя неадекватно, исполнял танцевальный номер на детской площадке, угроз для себя и окружающих не представляет". Хёнджину насрать на его хореографию, ему главное, чтобы Феликса не тронули.
— А зачем тогда вообще за ним следить? Он же не трогает. Сидит дома, готовит, убирает, танцует по вечерам. Обычный долбоёб.
— Затем, что Хёнджин сказал, — Банчан хлопнул друга по плечу. — Не задавай лишних вопросов. Давай, поехали уже по домам. Я хочу принять душ и забыть этот день.
Чанбин убрал остатки кимбапа, заткнул палку и кинул в пакет. Банчан завёл мотор. Машина тихо вырулила с места и направилась к выезду из двора.
— Ты отчёт сам напишешь или я? — спросил Чанбин.
— Напишу я. Только добавлю: "Объект психически неуравновешен, но не опасен. Рекомендуется дальнейшее наблюдение по необходимости".
— Он там ещё может на столб залезть.
— А пусть. Наше дело маленькое — посмотреть и доложить.
Они выехали на главную улицу, и огни ночного города поплыли за окном. Банчан включил радио, Чанбин снова открыл дораму, но уже на той же серии. О Феликсе они больше не говорили. О суициде — не знали и знать не хотели. Им платили за то, чтобы они смотрели на живых и здоровых, а не лезли в чужие головы.
— Слушай, — сказал Чанбин уже на подъезде к своему дому. — А если этот Сынмин правда чокнутый и прям завтра выкинет что-то?
— Тогда Хёнджин сам разберётся. Мы не няньки, мы смотрящие. Увидим — сообщим. Всё.
Чанбин кивнул, вылез из машины и хлопнул дверью.
Банчан поехал дальше, в свою сторону. В голове крутилась эта дурацкая дорама и дурацкий танец на пустыре. Он усмехнулся сам себе и повернул руль.
Тьфу, жизнь клоунская.