Глава 15
Феликс не помнил, как добрался до этого дома.
Ноги несли сами. Мысли плыли, цеплялись одна за другую и рвались, как гнилые нитки. Сынмин, его язык в своём рту, его пальцы, сжимающие талию, его слова про то, что он добьётся, про то, что ворвётся в квартиру, про то, что вылижет глотку. Минхо, который ночевал у Хёнджина и теперь стал «котиком». Хёнджин, который выбрал брата. Джисон и Чонин, обиженные и ушедшие. Единица по истории. Пустая квартира. Пустая жизнь.
Он шёл через дворы, не глядя по сторонам. Пискнул телефон — ещё одно сообщение от Хёнджина. Феликс не открыл. Зачем? Чтобы прочитать ещё одно «воробушек» от того, кто теперь спит с его братом?
Он остановился перед девятиэтажкой. Кирпичная, серая, облезлая. На первом этаже — ржавая дверь подъезда, которая не закрывалась. Феликс толкнул её плечом и вошёл. Запах мусора, мочи и старости ударил в нос. Он начал подниматься по лестнице.
Ступенька. Ещё одна. Ещё.
На шестом этаже он снял школьный пиджак — тот самый, тёмно-синий, с выцветшей эмблемой. Бросил его на перила. Седьмой. Восьмой. Девятый.
Дверь на крышу была приоткрыта — кто-то забыл закрыть или специально сломал замок. Феликс вышел на серый бетон, под низкое свинцовое небо.
Ветер ударил в лицо — холодный, сырой, октябрьский. Феликс подошёл к парапету. Бетонная ограда доходила ему почти до пояса. Он положил руки на холодный край и посмотрел вниз.
Внизу была пропасть. Двор, припаркованные машины, мусорные баки, редкие фигурки людей — всё маленькое, чужое, неважное. Девять этажей. Если упасть головой вниз — всё кончится сразу. Если на спину — можно ещё несколько секунд чувствовать, как ломаются позвонки, как рвутся внутренности. Феликс подумал об этом с пугающей обыденностью.
«А больно ли будет?»
Он представил, как тело ударится об асфальт. Как хрустнут кости. Как кровь разольётся по серой плитке. И не испугался. Не почувствовал ничего — только усталость. Глубокую, до костей, до самого нутра.
«Зачем жить? Чтобы Сынмин снова прижал к стене? Чтобы смотреть, как Минхо счастлив без меня? Чтобы Хёнджин называл меня воробушком, а сам…»
Он не договорил мысль. Перелез через парапет.
Сначала закинул одну ногу, потом вторую. Край был узким — сантиметров двадцать. Пальцы ног в школьных туфлях на твёрдой подошве едва помещались. Ветер стал сильнее, рвал волосы, задувал под рубашку. Феликс выпрямился во весь рост.
Перед ним была пустота. Серая, бездонная. Сзади — крыша, бетон, жизнь, от которой он бежал. Он закрыл глаза.
Слёз не было. Он уже выплакал всё той ночью на кухне, когда понял, что остался один. Сейчас лицо было сухим, только ветер щипал кожу. Феликс сделал вдох, задержал дыхание и начал медленно наклоняться вперёд.
— Феликс, стой! — голос сорвался на крик.
Чьи-то руки схватили его за плечи, за ворот рубашки, дёрнули назад. Феликс потерял равновесие, пошатнулся, но чужая хватка была железной — его оторвали от края и рухнули вместе на бетонную плиту крыши.
— Ты ёбанулся?! — орал кто-то прямо над ухом. — Ты совсем ебанулся, да?!
Феликс открыл глаза. Над ним, тяжело дыша, с дикими глазами, сидел Сынмин.
Тот самый Сынмин, который час назад целовал его у гаражей. Тот самый, который обещал сломать и унизить. Сынмин был бледный как полотно, его руки тряслись, а пальцы всё ещё сжимали ворот рубашки Феликса.
— Ты, сука, — выдохнул Сынмин, сглатывая. — Ты что творишь, мразь?
Феликс смотрел на него пустыми глазами.
— Отпусти, — тихо сказал он.
— Не отпущу! — Сынмин тряхнул его. — Ты… ты это всерьёз? Прыгнуть хотел?
— А тебе какая разница? — Феликс попытался отодвинуться, но Сынмин держал крепко.
— Мне? — Сынмин замер, потом медленно выпустил ворот и откинулся назад, садясь на бетон. — Мне, блядь, никакой. Прыгай на здоровье. Но сначала… сначала дай сказать.
Феликс сел, подтянул колени к груди и обхватил их руками. Его трясло. Не от холода — от того, что только что он был на краю, и какая-то часть его всё ещё хотела туда вернуться.
— Слушай сюда, — Сынмин заговорил глухо, глядя в сторону, на трубы и антенны. — Я следил за тобой, да. Не потому, что хотел унизить. А потому что… — он замолчал, сжал зубы. — Потому что ты единственный, кто не бегал за мной. Кого надо было завоёвывать. А я привык брать силой.
— Ты меня бил, — прошептал Феликс. — Годами.
— Знаю. — Сынмин провёл рукой по лицу. — И мне… мне стыдно. Ебаный в рот, я не должен был. Но я как дурак думал, что если сделаю больно, то перестану хотеть. А хотеть не переставал.
Феликс поднял голову. Посмотрел на Сынмина — тот сидел в двух шагах, взъерошенный, с красными глазами. Без своей обычной наглой усмешки, без дружков-шестёрок.
— Ты… — Феликс запнулся. — Ты меня трахнуть хотел. В гаражах.
— Хотел, — Сынмин не отрицал. — Но не так. Не когда ты с пустыми глазами стоишь на краю крыши. Это… это пиздец, Феликс. Я прибежал за тобой, потому что увидел, как ты идёшь к этой хрущёвке, как снимаешь пиджак на лестнице. Я понял. И чуть сам не обосрался, когда увидел тебя на парапете.
Он замолчал. Ветер гонял по крыше мусор — обрывки газет, окурки, пыль.
— Иди домой, — сказал наконец Сынмин. — Или к своему клоуну. Или к брату. Куда угодно, только не на тот свет.
— Не пойду, — тихо ответил Феликс. — Не к кому.
— А ко мне?
Феликс посмотрел на него долгим взглядом.
— Что?
— Ко мне, говорю, иди, — Сынмин встал, отряхнул джинсы. — Квартира у меня хата есть, недалеко. Родители на заработках, никого нет. Переночуешь. Умоешься. А завтра решим, что делать.
— Ты же меня… ты же хотел…
— Ебать тебя хотел, да. Но не в таком состоянии, придурок, — Сынмин протянул ему руку. — Вставай. А то замёрзнешь к херам, и прыгать не придётся.
Феликс смотрел на чужую ладонь. Грязные ногти, сбитые костяшки, шрам на указательном пальце. Рука того, кто делал ему больно. И сейчас — единственная рука, которая протянулась, чтобы вытащить.
Феликс взялся за неё. Сынмин дёрнул, поставил на ноги и, не отпуская, повёл к двери.
— И пиджак свой забери, — буркнул он. — Урод. Нашёл время раздеваться.