Часть 20
Лия проснулась оттого, что солнце — редкий зимний гость — нагло пробивалось сквозь щель между шторами и рисовало на стене золотые полосы. Она потянулась, лениво, по-кошачьи, и вдруг замерла. Память включилась мгновенно, калейдоскопом ночных картинок: стук в дверь, его лицо в обрамлении тающего снега, бутерброды на её кухне, его руки на её талии, шёпот в темноте: «Я не хочу уходить».
Она села в кровати, прислушиваясь. В квартире было тихо. Слишком тихо. Сердце на секунду испуганно ёкнуло — ушёл? Но тут же из гостиной донёсся едва уловимый звук: тихое позвякивание посуды и шаги.
Она выдохнула и улыбнулась своим мыслям. Потом глянула в зеркало и ужаснулась. Локоны, накрученные вчера, превратились в буйную копну кудрей, торчащих во все стороны, а пижама была мятая.
— Боже, — простонала она, закрывая лицо руками.
Но выхода не было. Вставать надо. Она накинула кофту, пригладила волосы как могла и, глубоко вздохнув, вышла в коридор.
Картина, открывшаяся ей на кухне, заставила её замереть на пороге.
Мирослав стоял у плиты в своей вчерашней домашней одежде — та же толстовка, те же спортивные штаны. Лия неловко отводит зеленые глаза, тут же краснея. Думая о том, как хорошо, что он оделся. На сковороде весело шипела яичница, рядом на столе дымились кружки с кофе, а на тарелке уже лежала горка аккуратно нарезанных тостов. Он обернулся на звук её шагов, и его лицо озарилось той самой редкой, тёплой улыбкой, которую она так любила.
— Доброе утро, соня, — сказал он просто.
Она стояла в дверях, чувствуя, как по щекам еще сильнее разливается румянец. Вчерашняя ночная неловкость вернулась, но к ней примешивалось что-то новое. Что-то очень правильное.
— Ты... готовишь? — выдавила она, не найдя слов умнее.
— Завтрак, — кивнул он, переворачивая яичницу лопаткой с ловкостью профессионального повара. — Садись. Сейчас всё будет.
Она опустилась на тот же стул, где сидела ночью, и наблюдала, как он колдует у плиты. Вчера это казалось сюрреалистичным. Сегодня — почти привычным. Он нашёл всё сам: яйца в холодильнике, хлеб в хлебнице, кофе в шкафчике. Он освоился на её кухне так быстро, будто жил здесь всегда.
Через пять минут перед ней стояла тарелка с идеальной яичницей, подрумяненные тосты и чашка кофе с молоком — именно так, как она любила. Он сел напротив со своей чашкой чёрного кофе, и они начали завтрак.
— Не смотри так, — попросила она, жуя тост. — Я ещё не проснулась до конца, страшная, как смерть.
— Врёшь, — спокойно ответил он. — Ты красивая. Даже с этими... — он покрутил пальцем у своей головы, намекая на её кудри, — ...спиральками.
Она фыркнула, но внутри всё расцвело. Он умел говорить такие вещи, когда их совсем не ждёшь.
***
День растянулся медленно и лениво, как кот на подоконнике. После завтрака они переместились в гостиную. Лия включила телевизор для фона, но никто не смотрел. Они просто сидели на диване, болтали ни о чём и обо всём сразу.
Он рассказал, как нашёл на верхней полке старый альбом с её детскими фотографиями и полчаса рассматривал, пока она спала.
— Ты там смешная, — сказал он с серьёзным лицом. — С двумя косичками и без переднего зуба.
— Ты рылся в моих вещах?! — возмутилась она, пихая его в плечо.
— Не рылся. Изучал материал, — парировал он, и в его глазах плясали чертики.
Они чуть не подрались из-за пульта от телевизора — она хотела включить старую комедию, он — документалку про какого-то художника. В итоге он сдался и они смотрели комедию, но его рука всё время лежала на спинке дивана за её спиной, и она чувствовала это тепло кожей.
Потом она показывала ему свои рисунки — старые, школьные, когда она ещё думала, что станет художницей. Он рассматривал их долго, серьёзно, перебирая пожелтевшие листы с удивительной осторожностью, будто это были не детские наброски, а музейные экспонаты.
— Ты должна рисовать, — сказал он наконец. — У тебя хорошо получается.
Она только отмахнулась, но его слова застряли в голове тёплым, приятным напоминанием. Как заноза, только не болезненная, а согревающая изнутри.
— Как думаешь, у меня больше выходит рисовать пейзажи или людей? — оживилась она, перебирая листы, раскладывая их на полу между ними.
Он смотрел внимательно, не торопясь с ответом. В его манере было всегда сначала подумать, а потом говорить. Она уже привыкла к этой его особенности и даже полюбила её — в мире, где все вечно спешат и перебивают, его тишина была глотком свежего воздуха.
— Всё, — выдохнул он наконец, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение. — Может, тебе просто хочется выбрать одно направление? Но ты рисуешь хорошо и то, и то. Это даже лучше.
— Я не могу быть прекрасна во всём одновременно, — неохотно проговорила зеленоглазая, теребя край листа с каким-то пейзажем. — Как думаешь, в Скандинавских странах подходящий вид для пейзажей? Там же природа суровая, северная... Может, это моё?
Мирослав внимательно глядит на несколько рисунков, которые она ему протянула, и вдруг в его глазах загорается что-то похожее на узнавание. Он перебирает листы, вытягивает один, потом второй, третий — и на его губах появляется улыбка, почти смех.
— Лия, — говорит он тихо, — у тебя рисунки и так... скандинавские.
Она непонимающе хмурится:
— В смысле?
Он раскладывает перед ней три пейзажа. На одном — скалистый берег с тёмной водой, на другом — густой хвойный лес, уходящий в туман, на третьем — красные домики с белыми крышами на фоне серого неба.
— Смотри, — он водит пальцем по линиям. — Это не просто лес. Это именно северный лес. Еловый, плотный, как в Скандинавии. А это побережье — посмотри на цвет воды. Она не южная, не бирюзовая. Она глубокая, тёмная, почти свинцовая. Такое бывает в Норвегии или Швеции. И эти домики... — он касается третьего рисунка. — Красные с белыми углами. Типично шведские. Ты даже не задумывалась об этом, когда рисовала?
Лия смотрит на свои рисунки чужими глазами и вдруг понимает, что он прав. Она никогда специально не выбирала эти образы. Они просто приходили к ней сами — северное небо, суровые скалы, спокойная красота холодных стран.
— Я... даже не думала об этом, — признаётся она растерянно. — Просто рисовала то, что представлялось. А оно вот такое... северное.
Мирослав смотрит на неё долгим взглядом, в котором смешиваются нежность и какая-то новая, только что открывшаяся глубина понимания.
— Значит, это не случайность, — говорит он. — Это твоё. То, что внутри. Ты просто не давала себе разрешения это увидеть.
Она молчит, переваривая его слова. А после добавляет тихо:
— Знаешь, Швеция... я почему-то всегда думала, что хочу туда. Не знаю зачем. Просто надо съездить.
От её слов у него почему-то перехватывает дыхание. Он смотрит на нее, на эти рисунки, на её руки, которые создали эту северную красоту, не подозревая об этом, и чувствует, как внутри разливается тепло.
Лия улыбается и смотрит в окно, за которым медленно падает снег. Где-то там, за горизонтом, лежат холодные северные страны, которые она рисовала, сама не зная почему. А здесь, рядом с ней, сидит человек, который увидел в её рисунках то, что она сама не замечала. И в этом было что-то очень правильное. Что-то, от чего хотелось рисовать ещё больше. И уже не важно, пейзажи это будут или люди. Главное, что теперь у неё есть тот, кто будет смотреть.
***
Время после обеда тянулось для Мирослава мучительно и сладко одновременно. Он сидел на её диване, пил уже третью чашку чая, наблюдал, как она что-то рассказывает, жестикулируя, и никак не мог насмотреться. Каждое её движение, каждый смешок, каждая прядь волос, выбившаяся из нелепых, но таких милых утренних кудрей — всё это врезалось в память, как кадры из самого дорогого фильма.
Он знал, что скоро придётся уйти. И это знание сидело под рёбрами острой занозой.
— О чём задумался? — спросила Лия, заметив его отсутствующий взгляд.
— О том, что у тебя чай вкуснее, чем у меня, — нашёлся он, пряча правду за полуулыбкой.
Она фыркнула:
— Врёшь. У тебя точно такой же, я сама покупала.
— Значит, дело в компании, — пожал он плечами, и эта фраза вырвалась слишком честной, слишком открытой.
Она смущённо отвела глаза, но на её губах расцвела та самая улыбка, ради которой он готов был горы свернуть. И сидеть здесь вечность. И никогда не уходить.
Но часы на стене неумолимо тикали. Стрелки подползали к четырём.
Он посмотрел на телефон — уведомления от парней в общем чате уже сыпались одно за другим. Даня писал про тактику, Лёня кидал смешные мемы для разрядки. Они ждали его. Команда ждала.
А он сидел на диване и не мог заставить себя встать.
— Мирослав, — её голос вырвал его из мыслей. — Ты какой-то странный последние полчаса. Что-то случилось?
Он посмотрел на неё. Такая доверчивая, такая тёплая, такая... своя. И в груди снова кольнуло. Она не знает. Она даже не представляет, что он каждый вечер уходит не на обычные тренировки, а на отбор, который может изменить всё. Что он врёт ей каждый раз, когда говорит «у меня тренировка с ребятами». Что это не просто игра — это его будущее, которое он выбрал, даже не спросив её.
Ему было физически тяжело врать. Каждое слово давалось с трудом, каждое «увидимся вечером» звучало в его собственных ушах фальшиво. Но сказать правду сейчас, вот так, с бухты-барахты, после такой ночи и такого дня — значило разрушить эту хрупкую, только зародившуюся гармонию. Разрушить её доверие. Заставить сомневаться.
Он не мог.
— Всё нормально, — сказал он, заставляя голос звучать ровно. — Просто скоро тренировка. Нужно идти.
Она посмотрела на часы, и по её лицу пробежала тень. Та самая тень, которую он ненавидел вызывать.
— Уже? — в её голосе проскользнуло разочарование, которое она пыталась скрыть. — А я думала, может, ещё фильм посмотрим...
— Посмотрим, — пообещал он, вставая и чувствуя, как тяжело отрывать себя от этого дивана, от этого тепла, от неё. — Обязательно. Завтра. Или сегодня вечером, если не уснёшь.
— Усну, — вздохнула она, поднимаясь следом. — Без тебя быстро усну. С тобой почему-то не хочется спать совсем.
Он усмехнулся, но внутри всё переворачивалось от этих простых слов.
— А у меня наоборот.
В прихожей она помогала ему надеть куртку — обычный жест, но сейчас он казался невероятно интимным. Её пальцы задержались на воротнике дольше, чем нужно. Он смотрел на её макушку, на эти дурацкие кудри, на пушистые ресницы, и думал только об одном: «Как я могу от неё уйти? Как я могу вообще куда-то уходить?»
— Ты чего застыл? — она подняла глаза, и они оказались слишком близко.
Он не выдержал. Притянул её к себе, обнял крепко, уткнувшись носом в макушку. Вдохнул запах её волос — шампунь, какие-то духи и что-то неуловимо родное, что было только её.
— Скучать буду, — сказал он в её волосы, и это было единственной правдой, которую он мог сказать сейчас без утайки.
Она обняла его в ответ, прижимаясь крепко-крепко.
— Так говоришь, будто навсегда прощаемся. — Лия тихонько рассмеялась, — давай иди, а то тренер убьет.
— Пусть попробует, — буркнул он, но разжал объятия.
У двери он обернулся. Она стояла в своей домашней одежде, с этими нелепыми кудрями, с улыбкой, которая освещала всю прихожую, и махала ему рукой. Такая домашняя. Такая настоящая. Такая его.
— До вечера, — сказал он.
— До вечера, — ответила она.
Дверь закрылась. Он вышел на лестничную клетку и прислонился спиной к стене, закрыв глаза. В груди было тяжело. Не от усталости — от этого разрыва. От необходимости уходить, когда хочешь остаться. От необходимости врать, когда хочешь только правды.
Он постоял так минуту, собираясь с мыслями, а потом пошёл вниз. На улице мороз ударил в лицо, приводя в чувство. Он пересёк двор, поднял голову к её окнам — она стояла и смотрела. Помахала. Он помахал в ответ и нырнул в свой подъезд.
Дома было пусто и холодно. Он включил компьютер, зашёл в дискорд — парни уже были на месте, голоса в наушниках звучали возбуждённо и нервно. Предстояло три матча. Три важных матча отбора.
— Мирик, ты где? — голос Дани вырвал его из мыслей. — Мы тебя заждались!
— Здесь я, — ответил он, надевая наушники. — Захожу уже.
Перед глазами всё ещё стояла она — в дверях, с улыбкой, машущая ему рукой. Он помотал головой, прогоняя видение, и сосредоточился на экране.
— Погнали, — сказал он ровно.
И началась игра. Но где-то глубоко внутри, под слоями тактики и адреналина, жила мысль, которая не отпускала ни на секунду: «Она там. За окном. Ждёт. И многое не знает».
————————————————
Подписывайтесь на мой телеграмм канал!Всех жду: https://t.me/defbyff ❣️