Бирюзовая Зима (Карина Бартш)

Говорят, когда что-то близится к концу, напоследок оно еще раз расцветает пышным цветом. Верное наблюдение. Последние дни, которые мне оставалось провести в Нойштадте, стали для меня бабьим летом – даром что стояла зима.

Все время мы проводили впятером: Инга, Алена, мои родители и я. Ездили то туда, то сюда, гуляли по рождественским ярмаркам или часами сидели вместе и говорили обо всем на свете. Будь с нами еще и Алекс, все было бы совсем как прежде.

Чем больше времени я проводила с малышкой Лигейей, тем больше к ней привязывалась. К концу каникул мне хотелось спрятать ее в чемодан и увезти с собой. Она боялась меня все меньше и меньше и однажды вечером, когда мы сидели в гостиной у Шварцев, по собственному желанию запрыгнула мне на колени. Я знала, что у Алены и Инго ей будет хорошо, но, прощаясь с ней, чувствовала себя так, будто после Элиаса я уже второй человек, который ее бросает.

Как бы мне хотелось, чтобы эти последние дни в Нойштадте тянулись подольше – но как бы я ни цеплялась за каждый час, за каждую минуту, они ускользали сквозь пальцы. Бабье лето пролетело стремительно. И скоро наступил день отъезда.

Вокзал, откуда отправлялись поезда до Берлина, находился в соседнем городке. Отец был занят в пожарной команде, а мама после аварии боялась садиться за руль. Поэтому отвезти меня вызвалась Алена. Она вела машину и сосредоточенно следила за дорогой. По радио играла древняя песня «Отель "Калифорния"». Я смотрела в окно на заснеженные поля и серо-голубое зимнее небо.

С каждым метром, который мы оставляли позади, я приближалась к тому месту, откуда сбежала шесть недель назад. Кровать, шкаф с диском и толстовкой, необходимость жить в непосредственной близости от Элиаса, наша с ним история, которая связана с огромным количеством мест в Берлине, – все это поджидало меня. Мне казалось, что машина едет не туда!

Но увы – выбора у меня нет. Придется вернуться. Вернуться в мою прежнюю жизнь. Уже завтра у меня первая смена в «Пурпурной дымке», и до начала семестра остаются считаные дни.

Между тем я столько раз возвращалась мысленно к Рождеству, к столкновению с Элиасом в темном коридоре и к нашему путаному разговору, что мне начало казаться, будто все это происходило со мной раз десять. К воспоминаниям примешивался какой-то непонятный привкус. Стоило закрыть глаза, как я вновь слышала его голос, слышала, как он цитирует рассказ о леди Лигейе и слова оживают, срываясь с его мягких губ. Я знала, что теперь всякий раз, когда буду перечитывать этот рассказ, в моей голове будет звучать его голос.

Я вспоминала, как несколько месяцев назад, стоя перед письменным столом, вытащила из-под груды листочков книгу Эдгара Аллана По. Тогда Элиас буквально вырвал ее у меня из рук, сунул в шкаф и вообще вел себя весьма странно.

Зачем он выведывал обо мне информацию, если потом не извлекал из нее ни малейшей выгоды? Почему, к примеру, не сказал мне, что уже много лет фанатеет от По – ведь это был отличный способ произвести впечатление?

Мне вспоминались другие подобные случаи, в которых он тоже вел себя довольно бестолково – если, конечно, исходить из того, что его главной целью было меня одурачить.

А письма? Теперь, когда я знаю, что в них не все сплошная ложь, можно ли предположить, что и другие упомянутые в них факты – чистая правда?

Я вздохнула. Вопросы, на которые я уже два месяца не могла найти ответов, как бы часто ни прокручивала их в голове... Неразрешимая загадка, достигшая апогея, когда я столкнулась с Элиасом в коридоре возле ванной.

Что у него в голове? Сначала он пошел за мной до самого туалета – по крайней мере теперь я не единственная, кто так делает, – затем наговорил кучу чепухи, а в конце концов обиделся насмерть и хлопнул дверью, потому что я, видите ли, сказала, что его «объяснение» – курам на смех. И теперь меня неотступно мучает вопрос: что же это было за объяснение?

Уж не пропустила ли я чего?

Ведь тогда, на лестнице, он как будто хотел мне что-то объяснить, но я ему и слова сказать не дала. «Мои мотивы изменились».

Но зачем ему понадобилось продолжать всю эту затею с Лукой? И почему за прошедшие восемь недель он так и не предпринял ни одной попытки объясниться еще раз, в спокойной обстановке?

И почему я, дурочка, сижу и всерьез размышляю: а вдруг он все-таки испытывал ко мне какие-то чувства? Пора бы усвоить, что едва я осмеливаюсь поверить – тут-то все и рушится.

Я прислонилась головой к холодному стеклу.

– Ау, Эмили, – ласково позвала Алена. – Ты опять где-то витаешь. С тобой все в порядке?

Я снова села прямо.

– Просто задумалась. Не могу понять, рада я или нет, что скоро вновь окажусь дома.

– Честно говоря, мне тоже грустно везти тебя на вокзал, – отозвалась она. – Но жизнь продолжается. И в Берлине веселее, чем в нашей глуши, разве нет?

– Наверное, – отозвалась я, разглядывая свои руки.

– К тому же, я думаю, в Берлине есть человек, который скучает по тебе гораздо больше, чем мы.

Я повернулась к ней.

– Что... Как... О ком ты? – Неужели Элиас ей что-то рассказал?

– Об Алекс. О ком же еще? – удивилась она. – А ты о ком подумала?

Я снова перевела взгляд на дорогу и глубоко вздохнула. Так и параноиком недолго стать.

– Ни о ком. Я просто туго соображаю, – пробормотала я.

– Понимаю, – отозвалась Алена. Что-то в ее тоне мне не понравилось, и ее взгляд скользнул по мне хоть и быстро, но все же медленнее, чем надо.

– Тебе удалось хоть немного утешить Алекс? – поинтересовалась она.

Я вскинула брови:

– Ты имеешь в виду, после того как она в гостях у будущих свекра и свекрови, несмотря на многозначительные покашливания Себастьяна, накинулась на толстую женщину из рекламы косметики? Цитирую: «Как таких вообще пускают на телевидение? Да еще рекламировать косметику! На лечение ожирения уходят огромные средства. Кроме того, это просто некрасиво! Как женщина может запустить себя до такой степени?» А мать Себастьяна в ответ рассказала, что недавно с помощью «Диеты весонаблюдателей»[5 - Weight Watchers, «весонаблюдатели» (англ.), знаменитая американская диета, известная еще с 1960-х гг.] сбросила тридцать килограммов и вот уже пять лет работает на местном телеканале.

Мы с Аленой прыснули. В моем пересказе эта сцена выглядела очень смешно. Алекс в своем репертуаре. Я убеждена, что запал, с которым она произносила эту убийственную тираду, имел мало общего с ее реальными чувствами – но нужно хорошо ее знать, чтобы понимать, как она может завестись на пустом месте. Думай, прежде чем говорить. Сколько раз я ей это повторяла? И судя по всему, напрасно.

Конечно, в глубине души мне было немного жаль Алекс. Но, в конце концов, она сама виновата: почему она вечно мелет какую-то ерунду? Да еще при первой встрече с родителями Себастьяна! Тут только руками развести остается.

– Вроде бы она уже немного успокоилась, – сказала я. – Себастьян постоянно твердит ей, что все было не так ужасно, как ей показалось.

Алена усмехнулась.

– Себастьян – добрый мальчик.

– Что правда, то правда, – согласилась я.

– Надеюсь, он не совсем кривит душой. Будет очень жаль, если она испортит отношения с родителями будущего мужа из-за нескольких дурацких, ненужных фраз.

– Да уж, – отозвалась я. – Но даже если они затаили обиду, думаю, со временем все наладится. Если уж на то пошло, я, бывает, по пять раз на дню на нее сержусь, но ей всегда удается быстро вымолить прощение.

Чего далеко ходить, взять хотя бы рождественский вечер.

– Но ты-то ее знаешь как облупленную, Эмили, и к тому же ты очень добрая по натуре. Я надеюсь, родители Себастьяна дадут ей второй шанс. Со свекром и свекровью и без того бывает трудно.

– Ну, как мы видим, с невестками не легче, – откликнулась я.

Алена кивнула и быстро покосилась на меня, прежде чем перевести взгляд обратно на дорогу. Какой-то выпендрежник на «Мерседесе», с точки зрения которого мы, вероятно, ехали слишком медленно, обогнал нас и скоро исчез из виду. Мне вспомнился Элиас и его лихачество за рулем.

– А знаешь, – сказала Алена с мечтательной улыбкой, словно вспоминала о прекрасных, но давно минувших временах, – я ведь всегда хотела, чтобы ты стала моей невесткой.

Мое лицо застыло, будто ледяная маска.

Как ей это пришло в голову? Неужели она что-то знает? Я отвернулась к окну.

– Ну, Алекс, к сожалению, уже не свободна, – сказала я полушутливо. – К тому же ты и без того мне как вторая мать.

– Как мило, рада это слышать. Но я хотела этого не ради себя. – Она потерла большим пальцем шов на кожаной оплетке руля. – А ради Элиаса.

Мое сердце ухнуло в пятки, кровь отхлынула от лица. Вроде мы только что обсуждали Алекс и Себастьяна – как вышло, что теперь мы говорим о нас с Элиасом? Я чувствовала, что должна что-то ответить, но боялась выдать себя.

– Знаешь, – продолжала Алена, – когда вы были подростками, часто случалось, что вы бросали друг на друга совершенно одинаковые взгляды – но только когда другой смотрит в сторону. – Вид у нее был мечтательный. – Матери всегда замечают подобные вещи. Возможно даже, я заметила это раньше, чем вы сами. Исподтишка я наблюдала за вами и надеялась, что рано или поздно вы поладите. Но увы, – она вздохнула, – мои надежды не оправдались. Все вышло иначе. Элиас уехал в Лондон. – Алена, явно колеблясь, взглянула на меня. – Между вами тогда что-то произошло, верно?

Я смотрела на нее во все глаза и, кажется, побелела как мел.

Сперва Алекс, затем отец, а теперь еще и Алена! Очевидно, тайна, которую я ревностно оберегала много лет, не такая уж и тайна для окружающих. Какая же я глупая... Думала, что могу кого-то обмануть.

От горьких воспоминаний старые раны вскрылись и закровоточили не хуже новых.

Я разглядывала свои ладони.

– Не понимаю, о чем ты, – пробормотала я.

– Эмили, Эмили, – со вздохом проговорила Алена, – я же все-таки не полная дура. Конечно, иногда не поймешь, что творится у тебя или у Элиаса в голове. Вот Алекс – абсолютная противоположность: у нее что на уме, то и на языке. Порой это, конечно, напрягает, но иногда не может не радовать. Мне никогда не приходится ломать голову, что с ней. Я всегда знаю, что она думает и чувствует. Но ты и Элиас... – Она покачала головой. – Вы совсем другие. Никого не пускаете в свой мир. Из вас насилу что-то вытянешь, да и то – когда уже поздно.

Мне стало дурно. Я бы с удовольствием выкрутила громкость радио на максимум, только бы оно заглушило голос Алены.

– Я говорю о том, что с годами научилась по косвенным признакам определять, все ли с вами в порядке. А что еще остается, если дети сами ни о чем не рассказывают? Приходится полагаться на свои ощущения. И они меня редко обманывают.

Она замолчала, глядя вдаль.

– Когда Элиас нежданно-негаданно объявился на пороге под Рождество, – продолжала она, – я сразу заметила, что с ним что-то не так. Он отмахнулся: дескать, на него столько всего навалилось, стресс и так далее. Но материнское чутье подсказывало мне, что это не совсем правда. Несколько часов спустя появилась ты, Эмили. Это было словно дежавю. Я смотрела на него, смотрела на тебя – и мне стало ясно, что тут замешаны какие-то любовные страдания. Взгляды, которые вы бросали друг на друга, не оставили никаких сомнений в том, кто главные действующие лица этой драмы.

Стало быть, она знала. И когда она настаивала, чтобы Элиас придвинул поближе ко мне стул, передал мне котенка и сфотографировался со мной на память – все это было не случайно.

Я почувствовала себя ничтожеством. Окружающие видят меня насквозь. Фасад, который я так старательно выстраивала, осыпался на глазах. Глупая маленькая Эмили.

– Алена, – сказала я и закашлялась, надеясь скрыть дрожь в голосе, – ты... ты ошибаешься. Ты все неправильно поняла.

Машина начала притормаживать. Я огляделась: надо же, я и не заметила, как мы доехали. Алена припарковалась перед зданием вокзала, заглушила двигатель и отстегнула ремень безопасности.

Зачем она уверяет меня, что Элиас тоже страдает от любви? Неужели она не понимает, что вселяет ложные надежды? В душе поднялся вихрь самых разнородных чувств, у меня перехватило горло. Мне хотелось как можно скорее выбраться из машины наружу.

– А я смотрю на тебя и думаю, что попала в яблочко, – тихо проговорила Алена.

Это был удар под дых. Я потерпела очередное фиаско. Теперь, что бы я ни сделала, что бы я ни сказала, она не расстанется со своими подозрениями. Все рушилось – негде больше искать защиты, нечего надеяться на спасение, нет смысла изображать, какая я сильная. Я чувствовала, как по щекам потекло что-то горячее. Все произошло само собой, слезы полились ручьем. Когда я это осознала, было уже поздно. Я спрятала лицо в ладонях и всхлипнула, чувствуя себя жалкой и никчемной.

Рядом скрипнула кожа водительского сиденья, и я почувствовала, что Алена обняла меня. Я отпрянула, пытаясь вывернуться из ее объятий, но она не отпустила меня, а наоборот, притянула к себе. Уронив голову ей на плечо, я тихо плакала. Ее рука непрерывно гладила меня по спине.

– Детка, – прошептала она, – что между вами произошло?

Я всхлипнула и ничего не ответила.

– Все настолько плохо? – спросила она.

Я кивнула. Она обняла меня крепче.

– Ты не хочешь об этом говорить, да?

Я покачала головой. Как я могу говорить об этом с его матерью? Она тяжело вздохнула, продолжая гладить меня по спине. Потом осторожно поцеловала меня в макушку и пристроила сверху подбородок. В ее объятиях я хотя бы ненадолго почувствовала, что не одна тащу всю непомерную тяжесть своего горя. Бог знает почему, но мне действительно стало лучше.

Наверное, Алена могла бы обнимать меня часами, но я вдруг вспомнила, зачем мы, собственно, сюда приехали.

– Мой поезд! – воскликнула я и выпрямилась. Утерла слезы так яростно, что поцарапала щеку, и выругалась. Взгляд я не поднимала – посмотреть Алене в глаза было выше моих сил.

Супер. Теперь я зареванная побегу через вокзал. Всю жизнь об этом мечтала. Я шмыгнула носом.

– Держи, – сказала Алена, протягивая мне носовой платочек, который достала из сумки.

– Спасибо, – пробормотала я и высморкалась.

– Эмили, – глухо сказала она, – показывать свои чувства – удел сильных, а не слабых.

Да неужели? И почему это всегда так больно?

Я не ответила, ограничившись кивком. Алена положила руку мне на плечо и подмигнула.

– Можно еще платочек? – попросила я.

– Разумеется. – Она сунула мне в руку всю пачку.

Я вытерла остатки слез и попыталась привести лицо в порядок.

– Когда отходит твой поезд? – спросила Алена.

Я бросила взгляд на часы на приборной доске.

– Через восемь минут.

– Что-о? И мы все еще здесь?

С этими словами она распахнула дверь и выскочила из машины. Когда я выбралась наружу, она уже стояла у раскрытого багажника и пыталась вытащить мой здоровенный баул. Я схватила с заднего сиденья маленькую сумочку для денег и документов, перекинула ремешок через плечо и подскочила к Алене. Мы взялись за ручки баула с двух сторон и подняли его. Я еще раз вытерла заплаканное лицо, и мы поспешили к вокзалу.

Начался лихорадочный поиск нужной платформы. Наконец отыскав ее, мы побежали по ступенькам на перрон, у которого уже стоял мой поезд. Я запрыгнула внутрь, Алена передала мне баул и мы еще раз обнялись на прощание.

– Я буду по тебе скучать, Эмили.

– И я по тебе.

– Обещай мне, что будешь вести себя хорошо.

– Обещаю, – ответила я. – И ты тоже.

Алена кивнула, а поезд уже пыхтел так, словно собирался вот-вот отправляться. Раздался пронзительный свисток проводника. Я повернулась к Алене спиной, чтобы подняться на последнюю ступеньку и скрыться в вагоне, но она схватила меня за руку.

– Подожди! – воскликнула она и полезла в свою сумку. Вынула толстый конверт и сунула мне в руки. Строго посмотрев мне прямо в глаза, она с силой сжала мое запястье.

– Эмили, я не имею ни малейшего понятия, что между вами произошло – но что бы Элиас ни натворил, поверь, он об этом глубоко сожалеет.

Я вытаращила глаза. Откуда она знает, что он что-то натворил?..

– Чутье, – с улыбкой промолвила она.

Глядя на нас, проводник свистнул во второй раз. Алена выпустила мою руку, я поднялась в вагон. Двери закрылись, через мутное стекло я видела, как Алена машет мне с платформы. В полной растерянности я подняла руку и помахала в ответ. Поезд тронулся. «Эмили, я не имею ни малейшего понятия, что между вами произошло – но что бы Элиас ни натворил, поверь, он об этом глубоко сожалеет».

Ее слова не шли у меня из головы. Только когда перрон уже пропал из глаз, мой взгляд упал на белый конверт, который я держала в руке. В подобных конвертах выдают отпечатанные фотографии.

– Разрешите пройти, – сказала за моей спиной молодая женщина.

– Да, конечно. – Я подхватила свой баул, который перегораживал проход из тамбура в вагон, и вслед за женщиной стала протискиваться между рядами сидений. Перед первым же свободным местом, которое мне попалось, я остановилась и стала запихивать баул на полку над сиденьем, причем за мной наблюдали по меньшей мере десятеро мужчин, которые не очень-то спешили прийти на помощь. Иногда кажется, что эмансипация – не такое уж и благо.

Наконец я уселась, шмыгнула носом и некоторое время смотрела в окно, погрузившись в свои мысли. Вот я и возвращаюсь в Берлин... Я вспоминала мою комнату, Еву и университет. Я знала там каждую мелочь, помнила, где какая стоит лампа и в каком углу лежат мои книжки. И все же мне казалось, что я там чужая.

Через полчаса я достала из сумочки MP3-плеер. В наушниках запел Вилле Вало и его группа HIM. Я вздохнула. На Вилле Вало всегда можно положиться. Стоит послушать его песни – и понимаешь, что по крайней мере у одного человека в этом мире депресняк похлеще, чем у тебя.

Заиграла вторая песня. «Девять преступлений» Дэмьена Райса. Я откинулась назад, закрыла глаза и поплыла по волнам музыки. Только когда поезд, проходя поворот, слегка затрясся, я вновь открыла их. Мой взгляд упал на конверт, лежавший у меня на коленях. Нетрудно догадаться, что за фотографии внутри. Я долго смотрела на него. Потом снова взглянула в окно. Но краем глаза все равно видела конверт – словно пятно на радужной оболочке. Еще несколько сотен метров – и я все же взяла его в руки.

Вытряхнув стопку снимков, я разложила их на коленях. На первом же фото – мое собственное лицо. Я сидела в столовой и невидящим взглядом смотрела в пространство. Очевидно, я даже не заметила, что меня фотографируют. Интересно, я весь вечер просидела с таким унылым и отсутствующим видом? Неудивительно, что Алена заподозрила неладное.

Я вгляделась в фотографию и обнаружила, что позади меня, чуть в стороне подпирает стену Элиас. Сердце забилось быстрее. Смогу ли я когда-нибудь увидеть его – и не испытать прилива любви?

Его взгляд был устремлен на меня, на мою спину, и выражал нечто такое, от чего у меня потеплело на душе. Под его глазами залегли тени, которых я не заметила в те мимолетные мгновения рождественского вечера, когда отваживалась посмотреть ему в лицо. В уголках глаз собрались маленькие морщинки – а ведь у него всегда была такая гладкая кожа... Казалось, он ужасно устал – не меньше, чем устала я за последние два месяца.

Я стала дальше перебирать фотографии. Вот и мы с мамой. Я недолго разглядывала свою фальшивую улыбку – и принялась искать Элиаса. К сожалению, он оказался с краю, я едва его нашла.

Затем – целая серия фотографий, на которых были запечатлены Инго, мой отец, Себастьян и Алекс. Я быстро перебрала их и остановилась, только когда заметила себя и Элиаса. На груди у меня сидела малышка Лигейя. То самое фото по случаю «крестин», как выразилась Алена. Я отлично помнила, каково мне было оказаться так близко от Элиаса. Судя по выражению его лица, ему тоже пришлось нелегко. Он улыбался, но в глазах его улыбки не было.

Дальше – раздача подарков. Алекс, моя мать, Инго, Алена – на каждом фото сияющее от радости лицо. Только радость Элиаса, который то тут, то там попадал в кадр, казалась приглушенной. Казалось, он погружен в свои мысли.

Наконец я дошла до фотографии, на которой Алене хотелось собрать всех своих четверых детей. Алекс и Себастьян сидят в середине, по бокам – Братья Блюз. Я невольно усмехнулась – точно так же, как на фото. Это был единственный снимок, на котором и я, и Элиас улыбались искренне.

Вот и последний снимок. Сделан он в гостиной, но гостей уже и след простыл. Повсюду валяются обрывки подарочной бумаги, на столе – пустые кружки из-под глинтвейна. За большим окном брезжит утро, в комнату льется изжелта-голубоватый свет. Я взглянула на диван – и все остальное отошло на второй план.

На диване спал ангел.

Он лежал на боку, положив голову на вытянутую руку. Лицом уткнувшись в диван: видимо, как упал, так и заснул. Малышка Лигейя свернулась клубочком у его живота. Его расслабленная рука покоилась возле нее, словно он только что ее гладил.

Почему Элиас спал в гостиной?

Словно зачарованная, я коснулась пальцем фотографии и обвела очертания его тела. Мне вспомнилась ночь в палатке, когда я смотрела на спящего Элиаса и прижималась к нему. Улыбка сама собой появилась на моих губах.

Элиас на фото выглядел так мирно, так чарующе, так невинно – это и был тот самый человек, в которого я влюбилась. А не тот, который отправил меня в ад, из которого я никак не выберусь.

Если бы можно было нырнуть в эту фотографию и лечь рядом с ним! Осязать его, вдыхать его запах, ощущать на губах его вкус. Я все водила пальцем по фотографии.

– Я люблю тебя... – прошептала я, закрыла глаза и представила, что лежу рядом с ним. Почувствовала, как он обнимает меня и прижимает к себе. Вдохнула его запах, ощутила, как его тепло разливается по моему телу...

Внезапно кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнула и распахнула глаза. Мужчина лет сорока, в синем костюме, стоял передо мной и показывал на свои уши.

Плеер. Я быстро выдернула наушники.

– Да-да?

– Я польщен, юная фройляйн. Должен признаться, не каждый день приходится такое слышать. Но меня вполне устроило бы, если бы вы просто предъявили билет, – проговорил проводник, улыбаясь во весь рот.

Я сглотнула, глядя на него. Кровь прилила к щекам. Судя по тому, как они горели, мое лицо было похоже на помидор.

– Ваш билет, фройляйн. Могу я на него взглянуть? – повторил он.

– М-м-м... Да, к-к-конечно, – опомнилась я. Открыв сумку, я принялась рыться в ней. Наружу вывалились носовые платочки, тампоны и книжка. Я поскорее затолкала их обратно. Мое лицо из помидорного стало баклажановым. Наконец в самом дальнем углу я отыскала билет и протянула его проводнику. Смотрела я при этом в пол.

– Большое спасибо, – сказал он и отдал билет обратно. – Желаю вам приятной поездки.

С этими словами он удалился, а я съежилась на своем месте, стараясь казаться незаметной. Сколько еще народу меня услышало? Лучше и не знать. Я не смела даже голову повернуть в ту сторону, где сидели другие пассажиры. Затолкав фотографии вместе с билетом в сумку, я решила остаток поездки просидеть тихо, как мышка.