Бирюзовая Зима (Карина Бартш)

Алекс все уговаривала меня не ехать домой, а остаться в Берлине, и, честно говоря, решимость моя изрядно поколебалась. Она была права. Мой отъезд – не более чем бегство. Я хотела убежать от того, от чего убежать невозможно. Элиас остался бы со мной, кружил над моей головой, как грозовая туча, и сопровождал бы меня повсюду.

Но стоило мне вспомнить о его ночном звонке и подумать, что он всего в паре улиц от меня, всякое сомнение затухало, словно искра на ветру.

К счастью, могу я теперь сказать. Так как единственно верным решением было все-таки поехать в Нойштадт. Вероятно, когда человеку плохо, лучшее место для него – те самые четыре стены, в которых он вырос. В этих стенах мир остается прежним, даже если все остальное обращается в прах и пепел.

Я хорошо помню тот момент пять недель назад, когда сошла с поезда и оказалась на нойштадтском вокзале. Все вокруг было знакомым, но ощущения стали совершенно иными. Впервые с тех пор, как произошла вся эта история с Элиасом, я смогла дышать. По-настоящему дышать.

Почти все время я проводила с кем-нибудь из родителей, и в этом были свои плюсы и минусы. Нередко мне хотелось побыть в тишине и одиночестве. С другой стороны, в присутствии других людей мне приходилось брать себя в руки, и я не могла самозабвенно копаться в своих проблемах, как бы мне ни хотелось. И это шло мне на пользу.

Большую часть времени притворство удавалось мне на славу. Однако иногда отец посматривал на меня так, что я начинала сомневаться в своих актерских талантах. Мой отец не из тех людей, кто станет выпытывать все о твоих проблемах и вынесет тебе мозги расспросами. Взглядами он давал понять: я заметил, что не всё в порядке, – и предоставлял мне решать, хочу ли я об этом говорить.

Обычно, когда от меня ждут откровенности, я начинаю ощущать себя как в ловушке. Но в данном случае было немаловажное отличие: отец как раз таки ничего от меня не ждал. Он вел себя сдержанно, не пытался давить и в то же время дарил мне прекрасное чувство, что вокруг есть люди, для которых я много значу и которым небезразличны мои переживания. За это я была ему очень благодарна.

Поначалу я не собиралась откликаться на его невысказанное предложение. Но две недели назад все изменилось.

Я лежала в моей старой кровати – за всю ночь мне так и не удалось сомкнуть глаз. Бессонница была настоящей пыткой. Вот уже несколько недель я ночь напролет ожидала одного и того же, и это сводило меня с ума. Я отбрасывала одеяло и снова куталась в него, бралась за книжку и откладывала ее, включала телевизор и выключала, вставала, ходила кругами по комнате, снова ложилась, переворачивалась на левый бок, на правый, на спину, обратно – и начинала все сначала. Это продолжалось часами. Я думала, у меня не выдержат нервы, думала, что начну срывать обои со стен и выпрыгну из собственной кожи. Что-то же должно измениться! Что-то должно произойти! Так не могло больше продолжаться, я понимала это ясно, как никогда.

Было пять часов утра, когда я выскочила из постели, натянула первое, что попалось под руку, и вытащила из шкафа в коридоре отцовское снаряжение для рыбалки. Он очень удивился, когда я в полной экипировке ввалилась в родительскую спальню и стала дергать одеяло. Таким манером дочь его еще никогда не будила. Раза три он моргнул, но не прошло и пяти секунд, как он откинул одеяло и вылез из постели.

– Если дочь захотела пойти со мной порыбачить, надо торопиться, пока она не передумала!

С этими словами он влез в тапки и скрылся в ванной.

Вот за это я и люблю отца.

Не прошло и сорока пяти минут, а мы уже сидели на старой, подгнившей скамейке на маленьком озере, над которым висел туман. На траве поблескивал ночной иней. Солнце еще не взошло, вдали на горизонте занималась светло-голубая заря. На мне были два свитера и толстая куртка, но я все равно ужасно мерзла. Однако свежий воздух изрядно бодрил, и мое смятение немного улеглось. Достав из корзины две кружки, я налила себе и отцу кофе. Я сварила его, пока отец одевался в ванной, и перелила в большой красный термос. Обеими руками обхватив дымящуюся кружку, я чувствовала, как отогреваются пальцы.

Отец закинул удочку, закрепил ее в держателе и подсел ко мне.

– Спасибо, – поблагодарил он за кофе.

– Не за что, – ответила я.

И за целый час мы больше не перемолвились ни словом. Ни с кем на свете не молчится так приятно, как с отцом. Раньше мы часто ездили куда-нибудь, устраивали пешие прогулки, играли в мини-гольф или спонтанно садились на поезд и отправлялись в какой-нибудь большой город. Но с тех пор, как я перебралась в Берлин, многое, конечно, поменялось. Я часто думала, как здорово было бы просто сесть с ним в машину и поехать куда-нибудь на природу, без цели и плана. Побыть с ним наедине, как прежде. И все стало бы не так ужасно. Сейчас, когда я сидела возле него на берегу, ощущение было таким привычным, что мне казалось, будто я никогда никуда и не уезжала.

Когда отец налил себе уже третью кружку кофе, я вдруг заговорила. Слова рвались наружу. Я стала рассказывать с самого начала, когда почти семь месяцев назад мы с Элиасом вновь встретились. Только имя я не упоминала. Ни разу. Я все время называла его «этот мужчина». Я поведала отцу, что произошло между мной и «этим мужчиной» за минувшие полгода. Сперва намерения у него были однозначные, и я не испытывала к нему ни малейшего интереса. Но постепенно наши отношения менялись, или по крайней мере я считала, что они меняются. Я рассказала, как Элиас чуть ли не каждый день наведывался ко мне под разными предлогами и звонил по ночам. В то же время началась моя переписка с анонимом. Я описала, как в конце концов запуталась в собственных чувствах и сама перестала понимать, как отношусь к человеку, которого к тому времени перестала считать просто симпатичным придурком. Не умолчала я и о том, как он признался мне в любви: это признание уничтожило последние сомнения и заставило меня без оглядки отдаться чувствам. Но не прошло и суток, как выяснилось, что письма по электронной почте слал мне тоже он и все это было не более чем игрой, и мне осталось только проклинать себя за свою несусветную глупость.

Выговорившись, я почувствовала себя на десять кило легче.

Отец не перебил меня ни разу. Глядя на воду, он продолжал молчать и после того, как я закончила свой длинный монолог.

Наконец он спокойно спросил:

– Но зачем он так поступил?

Я была готова к чему угодно. Вероятнее всего, он должен был воскликнуть: «Скажи мне, где живет этот негодяй, и я его прибью!» Но вариант, который избрал мой отец, противоречил всем моим ожиданиям. И я совершенно не знала, что на это отвечать.

– Понятия не имею, – пробормотала я. – Может быть, его это развлекало?

– Может быть? – повторил он. – Стало быть, ты не уверена?

Я была уверена, хотя... Да нет же. Ну... я так думаю. Я опустила взгляд на собственные ноги, постучала ботинками друг о дружку и пожала плечами.

– Ну хорошо, – сказал отец. – У меня есть две версии. Хочешь их услышать?

Я кивнула:

– Конечно!

– Версия первая: ты действительно повстречала самого большого подлеца, какой только есть на нашей планете.

Ну вот, я же знала, что с отцом можно все обсудить. Здорово, когда люди так хорошо понимают друг друга. Отец никогда не подведет.

– Либо, – продолжал он, – этот тип вовсе не подлец, а полнейший идиот и потому испортил все, что только можно было испортить.

На моем лбу залегла складка. Нечто подобное я уже слышала от Алекс.

– Что ты имеешь в виду? – осведомилась я.

– Да все очень просто, Эмили. Мне трудно себе представить, чтобы человек был так расчетлив и настолько далеко зашел. Спрашивается, зачем он это сделал? Неужели он полгода бегал за тобой только для того, чтобы сделать больно? Ему-то от этого какая польза?

Эти вопросы были для меня не новы: я задавала их себе тысячу раз и до сих пор не нашла ответа.

– Бывают просто плохие люди, я этого не отрицаю, – продолжал отец. – Иногда невозможно найти объяснение, почему они поступают плохо. Я чувствую подобное недоумение каждый день, когда открываю газету и читаю новости. Но если рассуждать об истории, которую ты рассказала, Эмили, то нельзя не взглянуть на произошедшее и с другой точки зрения. С точки зрения мужчины. Из-за чего мужчина способен наделать глупостей? Из-за женщины. Когда мужчина влюбляется, он становится самым беспомощным созданием на земле.

Это еще что за теория? Как минимум весьма смелая, на мой взгляд.

– Вы, женщины, имеете над мужчинами гораздо больше власти, чем думаете, – продолжал он. – Вы цепляетесь к мелочам и заморачиваетесь по поводу ваших мнимых физических недостатков, которые не отвечают общепринятому представлению о «прекрасном». Вы вечно гоняетесь за идеалом. А идеалов не бывает. Если женщина – любая, какую ни возьми – действует правильно, она способна очаровать практически любого мужчину. Но большинство женщин осознают эту власть только после десяти лет брака. И тут-то для нас наступают непростые времена. – Отец тяжело вздохнул, а я слегка усмехнулась.

Мой взгляд снова устремился на озеро, в гущу плотного тумана. Я пыталась разложить по полочкам то, что сказал отец, но у меня не очень-то получалось.

– А сам он что сказал? – спросил отец. – Как его там?.. Этот мужчина. Что он сказал, когда обнаружилось, что эти письма слал он? Ты же потребовала объяснений? Или нет? Он признался, что хотел тебя одурачить? Или отрицал это?

М-м-м...

М-да...

Фух...

Хороший вопрос.

– И то и другое, – сказала я.

– И то и другое? Поясни, пожалуйста. Что именно он сказал?

– А что в таких случаях говорят? Извини-прости, я совершил ошибку и так далее. Какая разница, что человек лопочет, если его застали на месте преступления!

– Но как он объяснил свои цели? Должен же он был сказать, зачем все это затеял?

– Ну, вроде как хотел выведать обо мне побольше.

– Вот прямо так и сказал? Слово в слово?

Я кивнула.

– А что ему еще оставалось? Все было очевидно. Отрицать не имело смысла.

– Хм. – Отец сложил руки на животе и стал крутить большими пальцами. – Сильный аргумент. Но, боюсь, в пользу как раз таки моей версии.

Я все равно склонялась к версии номер один, но, возможно, стоило упомянуть еще об одной мелочи?

– Ну хорошо, – тихо проговорила я. – Не так-то много он успел сказать. Я быстро убежала. Но какая разница? О чем тут, в сущности, еще говорить?

По какой-то совершенно не ясной мне причине отец усмехнулся.

– Так я и думал. Шанса объясниться ты парню толком не дала.

Я закатила глаза и откинулась назад.

– И как давно все выяснилось? – поинтересовался отец.

– Примерно за две с половиной недели до моего приезда в Нойштадт.

– Понятно, – отозвался отец. – Он предпринимал еще попытки с тобой поговорить?

– Нет, больше он не объявлялся, – ответила я. – Впрочем... – Я кое-что вспомнила. – Однажды он позвонил мне среди ночи и повесил трубку. Ну то есть я думаю, что это был он.

– Бедняга. Если ты ему и впрямь небезразлична, он, наверное, очень хочет все исправить.

Трудно не согласиться.

– А если ты сама попробуешь поговорить с ним?

– Я? – Я округлила глаза. Иногда, конечно, я веду себя как мазохистка, но не до такой же степени!

– Мне просто кажется, что тебе самой это нужно, – пояснил отец. – Похоже, что многие вопросы так и остались без ответа. И хотя ты вроде как его приговорила, но похоже на то, что ты не уверена в приговоре на сто процентов.

Карман моей куртки застегивался на молнию, а к молнии была приделана ленточка. Я зажала ее между пальцами, потянула вниз до упора и обратно. Снова и снова.

– Пока у тебя остаются вопросы или малейшее сомнение, ты не сможешь покончить с этой историей, – продолжал отец. – Разумеется, если ты категорически не желаешь больше с ним объясняться, тебя никто не заставит – воспринимай это просто как добрый совет. Главное – все прояснить, а уж какие последствия ваш разговор может иметь, не так важно. Не об этом сейчас речь. Даже если он просто идиот, он наломал дров. И только от тебя зависит, сможешь ты его простить или нет.

Отцовские слова были словно удар под дых. Еще раз поговорить с Элиасом? Встретиться с ним? Посмотреть ему в лицо?

Одна мысль об этом приводила меня в ужас.

– Ладно, шут с ним. Знаешь что не менее важно, Эмили? – спросил он.

Я покачала головой.

– Ты имеешь полное право его ненавидеть. Если он действительно затеял все это лишь для того, чтобы сделать тебе больно, он ничего другого не заслуживает. Но хватит винить себя.

– Но ведь это так глупо, папа! Так чудовищно глупо! Я должна, должна была догадаться!

– Эмили, – перебил он, – насколько я тебя знаю и насколько понял из твоего рассказа, ты вела себя вовсе не как наивная дурочка. Парню было не так-то просто добиться твоего доверия. Что еще ты могла? Готов побиться об заклад, что любая другая женщина сдалась бы гораздо раньше. Раз ему удалось завоевать твое доверие, он, стало быть, вел себя очень убедительно. Тем хуже, если он действительно хотел просто злоупотребить им. Но твоей вины тут нет. Ты ничего не могла сделать. Поэтому перестань казниться. Ты не совершила никакой ошибки. Это он должен себя упрекать, а не ты. Ты просто влюбилась – может быть, не в того человека. Но тут уж ничего не поделаешь: если человек влюбился, это не значит, что он слабак или дурак.

Конечно, его слова звучали разумно, но, когда тебя все это касается напрямую, не получается рассуждать так же здраво. Элиас однажды уже разбил мне сердце, но я снова связалась с ним. Как же тут себя не винить? Как тут себя не возненавидеть?

Я чувствовала, что отец не сводит с меня глаз. Голова моя поникла.

– Он действительно сделал тебе очень, очень больно, да?

Никогда еще обычный кивок не давался мне с таким трудом.

Отец обнял меня за плечи и привлек к себе.

– Я знаю, в подобных случаях кажется, что больше в жизни не будет ничего хорошего. Но однажды ты проснешься и поймешь, что жизнь налаживается. Поверь мне, детка.

– Я знаю, – пробормотала я.

– Да, это будет еще не скоро, но ты справишься. Твой мужчина где-то ждет тебя, ты просто пока не нашла его. Звучит банально, но это правда: для каждого горшочка – своя крышечка.

– Тогда я, наверное, противень...

Отец засмеялся.

– Да нет, никакой ты не противень. Ты смышленый, остроумный и очень, очень, очень необычный горшочек. Тебе не всякая крышечка подойдет. Но это вовсе не плохо. Даже наоборот.

– Спасибо, папа, – сказала я и вздохнула. – Ты очень добрый. Но... слишком наивный.

Он снова рассмеялся и прижал меня к себе покрепче.

– Наивность тут ни при чем. Есть вещи, которые я просто знаю. А в данном случае я не только знаю – я сердцем чувствую, что прав.

Положив голову ему на плечо, я закрыла глаза. Сколько бы лет мне ни было, в объятиях родителей я всегда чувствую себя ребенком.

Когда мне было шесть лет, ко мне в комнату залетел мотылек. Он все кружил возле лампы, а я кричала, визжала, звала в панике: «Папа! Папа! Папа! На помощь! Папа!» Мотылек был огромный! Отец пришел, взял стакан и поймал залетного гостя. Поставив стакан на пол, он присел и посадил меня к себе на колени. Обхватив его за шею, я боялась даже взглянуть на мотылька. Но отец начал спокойно описывать то, что видел. Он рассказывал, какой на крылышках узор, как искусно этот узор прорисован и как красиво коричневые и серые тона переходят друг в друга. Через некоторое время я отважилась взглянуть сквозь пальцы. Отец продолжал говорить, показал, какое у мотылька волосатое тельце, и спросил, вижу ли я волоски. Я кивнула.

– На ощупь он наверняка мягкий, – сказал отец. – Но если мы попытаемся его потрогать, он очень испугается.

Я разглядывала мотылька все внимательнее. Тоненькие черные ножки, усики и этот узор на крылышках, о котором говорил отец. Бедняжка уже не казался мне таким огромным. И когда рядом находился отец, я знала, что мне ничего не угрожает.

Сейчас я чувствовала себя так же, как тогда. И мы оба смотрели на озеро, как тогда смотрели вслед мотыльку, когда вынесли стакан на улицу и выпустили пленника на волю.

– Эмили? – тихонько позвал отец.

– Да?

– Этот мужчина... Я его не знаю?

По спине побежали мурашки. Я словно оцепенела.

– Как... Откуда... С чего ты взял?

Он сделал вдох, словно собирался что-то сказать – но только качнул головой.

– Ладно, забудь. Откуда мне его знать? Дурацкий вопрос. Прости меня, я старею.

Но в животе снова неприятно защекотало, несмотря даже на то, что отец больше ни словом к этому не возвращался.

* * *

Потом мы еще два раза ходили вместе на рыбалку. Как и в первый раз, я получила массу удовольствия. О человеке, который причинил мне боль, мы больше не говорили. Мы понимали друг друга с полувзгляда. Слова были излишни.

Я много общалась не только с отцом. С матерью я тоже проводила немало времени. Я вдруг поняла после аварии, что в последние годы слишком много значения придавала тому, чем мы различаемся, и как-то упускала из виду то, что нас объединяет. Повторять эту ошибку я не хотела. Моя мать – человек очень деятельный. Если где-то затевается благотворительное мероприятие, она непременно явится туда в первых рядах. Делать крупные пожертвования она не может – мои родители небогаты. Но она любит повторять: каждый, у кого есть две здоровые руки и твердая воля, может сделать очень много, если захочет.

Раньше она и политикой занималась, но после нескольких споров с бургомистром – в последний раз она сцепилась с ним на публичном мероприятии, на глазах у множества людей, – из партии ее выгнали. Она сильно переживала по этому поводу. По сей день этой темы при ней лучше не касаться.

Мне нравились ее боевитость, ее великодушие и безудержная потребность всем помогать. А уж когда приближались рождественские праздники, она и вовсе работала не покладая рук. Казалось, в это время ее стремление творить добро возрастает вдвое.

Мы целыми днями пекли всевозможные пироги, а потом продавали их на благотворительных спектаклях, которые устраивались в старой нойштадтской начальной школе. Вся выручка шла фонду, который исполнял последние желания детей, больных раком. В пользу этого фонда мама обычно устраивала как минимум два-три мероприятия в год.

Но этого ей было мало. Продав последний кусок пирога, она садилась в машину и объезжала все фабрики игрушек в радиусе двухсот километров. Директора одной из фабрик ей удалось уговорить, и он пожертвовал ей двадцать доверху набитых коробок. Как только мама узнала об этом, она позвонила отцу и потребовала, чтобы он немедленно приехал с прицепом на фабрику.

Целых два дня ушло на то, чтобы обернуть каждую игрушку подарочной бумагой. Мои пальцы выглядели так, словно полчаса назад я обменялась рукопожатием с Эдвардом Руки-Ножницы. Наконец пришла пора везти подарки в детский дом, расположенный в соседней деревушке. Там мою маму прекрасно знали и с радостью приняли ее.

Покончив с этим делом, мы снова принялись за выпечку. Пекли неделю, включая вчерашний день. Лишь сегодня утром мы отвезли последнюю партию рождественского печенья в нойштадтский дом престарелых, где раздали плоды наших трудов, упакованные в красивые обертки.

Погрузившись в благотворительные хлопоты, я не только отвлеклась от собственных проблем, но и получила возможность увидеть, что бывают проблемы и похуже моих. Надо радоваться, что и мои родители, и мои друзья, и я – все здоровы. Я не имею права безостановочно жалеть себя. Мои беды не идут ни в какое сравнение с теми, которые приходится претерпевать многим другим.

В связи с темой «Семья и друзья» нельзя было не вспомнить Алену и Инго. Я надеялась, что смогу регулярно навещать их, когда буду в Нойштадте. Однако они, к сожалению, за два дня до моего приезда уехали в Италию, в Тоскану. Там проживало семейство, с которым они дружили не один десяток лет и у которого каждую зиму подолгу гостили.

Но сегодня, на Рождество, я наконец-то их увижу. И до моего отъезда останется еще несколько дней, которые мы сможем провести вместе.

* * *

Подогнув колени, я сидела на подоконнике, смотрела через стекло на улицу и вспоминала все, что произошло за последние недели. Из колонок старого музыкального центра тихо играла «Моя личная тюрьма» – песня группы «Крид».

Я смотрела, как за окном кружатся снежинки. Деревья и крыши стали белыми, словно по волшебству. Первый снег в году. Такой чистый, такой невинный, такой мирный. Когда падает первый снег, есть в этом что-то магическое и очищающее. Словно весь мир обернули в вату и ничего плохого больше не произойдет.

Люди восхищались тем, что на улицах стало белым-бело, но для меня на всем лежала бирюзовая тень. Что бы я ни делала, думала я об Элиасе. Где бы я ни находилась, со мной всегда была наша история, наша книга, в которой уже столько глав. Казалось, будто ее долго читали, а потом захлопнули и сунули на полку. В самый разгар действия. На самом чудесном месте.

Вроде бы столько всего переменилось с тех пор, как я здесь была, а присмотришься: все по-прежнему. Мои чувства к нему не остыли, печаль не утихла. Разве что я стала иначе справляться со своим горем.

Неделю назад я внезапно на ровном месте возненавидела Элиаса. Я так злилась, что больше всего на свете хотела поскорее встретить его и обругать самыми грубыми словами, какие только имелись в моем лексиконе. Не раз я даже хваталась за телефон, находила его номер – но так ни разу и не решилась позвонить.

Эта злость, это желание разорвать его на кусочки отодвинули горе на второй план. Я почувствовала себя лучше, жить стало легче. Но, увы, злость скоро выдохлась, и я вновь потонула в своих страданиях, хотя меньше всего этого желала.

А сегодня мне пришлось особенно тяжело. Потому что сегодня я почувствовала, что скучаю по Элиасу. Скучаю по блеску его глаз, по его дерзкой усмешке, скучаю по его нежному и в то же время немного грубоватому голосу. Мне хотелось лежать в его объятиях, ощущать тепло его тела, вдыхать его запах и чувствовать, как его руки скользят по моей спине.

Однако вместо его мягких губ, целующих меня в висок, я ощущала лишь холод оконного стекла, к которому привалилась головой.

Если любовь и счастье ускользнули, их уже не вернуть. Они потеряны навсегда. Можно найти новую любовь и новое счастье, но прежнего не будет никогда.

А я не хотела нового счастья – я хотела вернуть старое.

Время лечит, горько подумала я. Может, оно и верно – во всяком случае, до тех пор, пока не появится другой мерзавец и не разрушит все вновь.

Дверь комнаты внезапно распахнулась. Отшатнувшись от окна, я схватилась за сердце.

– Господи, мама, ты можешь постучать?

– Зачем? – удивилась она. – У тебя же нет гостей.

Добро пожаловать в мир моей матери. Если у человека нет личной жизни, права на приватность у него тоже нет. Вместо ответа я закатила глаза.

– Ты еще не переоделась, – сказала она с упреком.

Я осмотрела себя.

– Да вообще-то я и не собиралась.

– Ты не хочешь принарядиться к Рождеству?

– Мам, у меня и нарядов-то нет. По крайней мере таких, которые ты считаешь нарядными.

– Сейчас посмотрим, – сказала она, решительно шагнула к шкафу и распахнула дверцы. Вздохнув, я сползла с подоконника, скрестила руки на груди и встала за ее спиной.

– Взгляни-ка, Эмили! Какая прелесть!

Я взглянула через ее плечо и увидела, что она держит в руках платье в ядовито-зеленых разводах. Без преувеличения это была самая ужасная тряпка, какую я только видела в жизни. Откуда она взялась? Кто-то сунул мне ее в чемодан на вокзале, чтобы я контрабандой протащила ее через границу? Если бы меня поймали, непременно посадили бы за решетку.

– Я и не знала, что у тебя есть такие прекрасные вещи! – радостно воскликнула мать.

Да, я, пожалуй, тоже не знала. Но чем дольше я разглядывала платье, тем более знакомым оно мне казалось. И вдруг что-то щелкнуло в голове.

– А нет, кажется, я вспомнила, откуда оно у меня. Ты мне его подарила! И знаешь, когда?

Она пожала плечами.

– На мой двенадцатый день рождения!

Я никуда это платье не возила – оно так и висело в шкафу.

Мать потерла ткань между пальцами.

– Что-то не припоминаю... Впрочем, не важно, откуда оно. Давай, примерь-ка.

– Надеюсь, это шутка? Неужели ты действительно хочешь одеть меня в детское платьице? – Не говоря уж о том, какое оно страшное.

– Почему нет?

– Мама, – сказала я и глубоко вздохнула. – Выкинь это из головы. Я его ни за что не надену.

Она пробормотала что-то неразборчиво себе под нос и запихнула платье обратно в шкаф.

– Ты всем испортишь праздник, – сказала она. – К тому же у тебя красивые ножки.

– Во-первых, это неправда, а во-вторых: кому я буду их демонстрировать? Инго?

– Иногда мне хочется, чтобы ты больше походила на Алекс.

Это замечание я проигнорировала – гораздо важнее было уследить, какую еще пакость она выудит из шкафа. Как оказалось, там был тот еще тихий омут.

Через двадцать минут мы наконец сошлись на черном свитере с высоким воротом и темно-синих джинсах.

– Переодевайся скорее. Мы едем через десять минут.

Я бросила взгляд на часы. Было начало седьмого. В шесть тридцать мы приглашены к Шварцам.

– Окей, нет проблем, – ответила я, протиснулась мимо нее и пошла в ванную. Переодевшись, я попыталась пригладить волосы, но в конце концов, отчаявшись, собрала их в узел на макушке.

Я не придавала особого значения Рождеству. Такой же день, как и все прочие. Всю эту суету, которую вокруг него разводят, я никогда не принимала близко к сердцу. Но в этот вечер я радовалась. Наконец-то я увижу Алену, Инго и Алекс. Подруга приехала в Нойштадт только сегодня утром и написала мне сообщение, упомянув, что привезла с собой Себастьяна.

С одной стороны, Себастьян мне нравился, с другой, мысль о встрече с ним вызывала некоторую неловкость. В конце концов, он лучший друг Элиаса и наверняка все знает. Если не сегодня, то рано или поздно мне все равно придется с ним повстречаться, и лучше считать его просто бойфрендом Алекс. А уж с кем он там дружит – не важно.

Я приподняла уголки губ и посмотрела в зеркало. Поверит ли хоть кто-нибудь этой улыбке? Едва ли, но, с другой стороны, вот уже почти два месяца мне удается обманывать окружающих. Во всяком случае, по большей части удается. Надеюсь, и сегодня вечером прокатит.

Выйдя из ванной, я вернулась в свою комнату за подарками. Набив ими матерчатую сумку, я выключила всюду свет и поспешила на улицу. Родители сидели в машине, мотор уже прогревался. Я плюхнулась на заднее сиденье, пристегнулась, и отец нажал на газ.

Едва мы выехали на улицу, в животе у меня появилось странное ощущение.