Бирюзовая Зима (Карина Бартш)

Я сидела за столом, согнувшись в три погибели. Передо мной в чудовищном беспорядке валялись конспекты, выписки, листочки и ручки. Завтра утром мне предстоял последний экзамен, и только он отделял меня от окончания шестого семестра.

В отличие от многих, занималась я охотно. Задача была несложная: выучить и рассказать. Проще некуда. К тому же зубрежка помогала отвлечься от грустных мыслей.

– Ты не находишь, что пора сделать перерыв? – спросила Алекс.

Я подняла взгляд от конспекта. Лучшая подруга сидела по-турецки на моей кровати и листала журнал. Длинные локоны спускались на плечи и обрамляли хорошенькое личико. Разрез глаз и прямой нос напоминали об Элиасе. Если вглядеться как следует, сразу становилось ясно, что они брат и сестра.

– Я же говорила, что тебе будет скучно.

– Знаю, – ответила она. – Но я не думала, что ты будешь непрерывно пялиться в эти листочки.

– Алекс, в этом же и заключается суть учебы.

Она опустила журнал.

– Но ты вот уже две недели ничем другим не занимаешься, Эмили. Мы даже видеться перестали. Ты постоянно находишь какие-то отговорки. Если бы я сегодня не явилась сама, ты бы опять от меня отделалась.

– Но я действительно занята.

– Эта фраза меня уже задолбала, – ответила она. – Маленький перерывчик-то можно сделать, правда?

Я бросила взгляд на часы, а затем снова на конспекты. Конечно, теоретически вполне можно сделать перерыв. Но хочу ли я этого? Лучше бы Алекс не приходила. Я очень хорошо к ней отношусь и меньше всего хочу ее обидеть, но в этот момент я бы предпочла остаться наедине с учебниками. Сейчас я не могу быть ей хорошей подругой.

Алекс заметила, что я колеблюсь, и соскочила с кровати.

– Давай-ка себя любимых хоть кофейком порадуем – что скажешь?

Кофе. Она прекрасно знала, что это мое слабое место. Я со вздохом кивнула, она довольно улыбнулась и вихрем унеслась. Оставшись ненадолго одна, я вновь уткнулась в конспект семинара.

Я успела пробежать глазами еще страницу до того, как Алекс вернулась.

– Спасибо, – поблагодарила я, взяв из ее рук теплый стаканчик.

Она вернулась на кровать, приняла прежнюю позу и сделала глоток. И тут же зашипела и прижала руку ко рту.

– Это же просто кипяток! Я обожгла язык!

Я вздернула брови.

– Печаль-беда, – посочувствовала я. – Нужно на кофемашины вешать предостерегающие таблички. Иначе ведь ни за что не догадаешься, что кофе-то будет горячий.

– Ну конечно, – обиделась она, – тебе хорошо ехидничать. Ты-то язык не обожгла.

– Я не такая нетерпеливая, как ты.

Она наморщила носик и стала дуть на кофе, надеясь его охладить. Спустя некоторое время она вновь посмотрела на меня, и я сразу узнала этот особый взгляд, который она часто бросала на меня в последнее время.

После той истории с Элиасом мы с Алекс несколько раз случайно пересекались в университете. Перебрасывались ничего не значащими фразами, но рано или поздно обязательно наступал момент, когда воцарялось неприятное молчание – и она смотрела на меня ровно этим взглядом. В такие моменты имя Элиаса нависало над нами многотонным грузом.

– Как ты сдала? – быстро спросила я.

– Ты об оценках? Только завтра узнаю.

– Ну а как предчувствие – хорошее?

– Это же дизайн одежды, – сказала она и усмехнулась. – Чего тут предчувствовать? В конце концов, я ведь сама все придумала.

– А как Себастьян? – продолжала расспрашивать я. Когда Алекс говорит о своем бойфренде, она больше ни о чем думать не в состоянии. Хочется надеяться, сегодня это тоже сработает.

– Весь на нервах. – Она подперла подбородок рукой и стала разглядывать кровать. – Мы в последнее время видимся только по выходным. Но скоро он отстреляется и все станет по-прежнему.

Я кивнула и почувствовала, как судорожно сжался желудок. Скоро все станет по-прежнему. Конец зубрежке. А значит, мне больше нечем будет себя отвлекать. Я сделала глоток и постаралась отогнать эти мысли.

– Что будем делать на каникулах? – спросила Алекс. Ее голос звенел энтузиазмом.

– А, кстати, – сказала я, закусила губу и мгновение разглядывала дрожащую поверхность кофе. – Совсем забыла тебе сказать: через два дня я еду в Нойштадт.

Алекс выпрямилась.

– Как это – ты едешь в Нойштадт?

– Ну да, к родителям, – ответила я.

Ее лицо приняло негодующее выражение. Вот-вот потребует к ответу: с какой стати я не поставила ее в известность заранее – ведь я не могла не понимать, что она наверняка уже что-то запланировала на каникулы.

Но нет, ничего подобного. Недовольные морщинки на ее лице разгладились, уголки губ опустились.

– Но я думала, ты поедешь только за неделю до Рождества, дорогая...

– Николас спрашивал, не уступлю ли я ему свои смены в следующем месяце. Похоже, он сильно поиздержался и ему срочно нужны деньги. Ну и что мне, сидеть тут сложа руки?..

Алекс нахмурилась.

– Но до Рождества еще шесть недель. Ты хочешь все это время просидеть в Нойштадте? По доброй воле?

Я пожала плечами.

– Мама после аварии до сих пор не оправилась как следует. Думаю, моя помощь будет очень кстати.

Алекс оглядела меня, и так пристально, словно каждый сантиметр моего лица должен был подвергнуться тщательному изучению. Я отвела глаза и стала разглядывать свой большой палец, скользивший по рифленому боку пластикового стаканчика.

– И это единственная причина, – наконец сказала она.

Я кивнула, не глядя на нее.

– Эмили, – проговорила она спокойным тоном, – я не думаю, что бегство – это выход.

– Я никуда не сбегаю. Я хочу помочь маме, я уже сказала.

От чего мне бежать? В Нойштадте мне не будет лучше, чем здесь, – это я прекрасно понимала. Но по крайней мере там я не буду бояться, что ненароком наткнусь на ее братца. Одна мысль об этом... И грудь сдавило.

– Эмили, дорогая, – сказала Алекс и склонила голову набок, – почему бы нам просто не поговорить? Быть может, мы найдем выход.

– Я не хочу об этом говорить.

Алекс клацнула зубами и от ярости чуть не пролила кофе.

– Вы что, сговорились меня бесить? Он не хочет говорить – и ты не хочешь говорить. Но я-то хочу говорить!

– Да тут и говорить не о чем, – отозвалась я.

– Как можно быть такой упертой? – На этот раз немного кофе все-таки выплеснулось через край стаканчика на мою постель. – Ты всерьез хочешь уверить меня, что говорить не о чем?

Я снова кивнула.

– Ну, если так, ты, наверное, сможешь мне объяснить, почему ты такая бледная. Ты хоть в зеркало-то смотришься? Эти круги под глазами не смог бы замаскировать даже сам Ив Сен-Лоран!

– Ты сильно преувеличиваешь, – сказала я. Кто вообще такой этот Ив Сен-Лоран?

– Вовсе не преувеличиваю. – Она указала на мои ноги. – А на штаны посмотри. Это же твои любимые джинсы! И я не припомню, чтобы раньше они так на тебе болтались.

Я глянула вниз. Джинсы и вправду сидели свободнее, чем раньше, я тоже об этом подумала, когда надевала их. Но, конечно, такой огромной разницы, как меня пыталась убедить Алекс, не было. В последнее время у меня просто пропал аппетит. Ком в горле мешал глотать.

– Да, в последнее время я немножко измоталась. Ты же сама знаешь, как это бывает в конце семестра, – сказала я.

– Я знаю, как ты выглядишь, когда измоталась. На этот раз дело в другом. И знаешь, что я думаю, Эмили? – Ответа она не дождалась. – Я тебя уже однажды видела в таком состоянии. Давным-давно. Мы тогда еще жили в Нойштадте и ходили в школу. А потом внезапно тебя словно подменили. Я тысячу раз приставала к тебе с расспросами, что случилось, но ты уверяла, что все в порядке. И так целый год. А знаешь, кто еще в то же самое время стал вести себя странно? И ни с того ни с сего решил уехать за границу?

Ком в горле, казалось, разбух вдвое. Я откашлялась, но голос все равно звучал хрипло:

– Ты же не хочешь сказать, что видишь привидения?

– Нет, просто удивляюсь, какой же я тогда была дурой, что не сопоставила одно с другим. Я всегда думала, что вас с Элиасом мало что связывало. Но, вероятно, связывало. Втайне.

– Это... это... это бред какой-то, Алекс! – Пусть она немедленно прекратит собирать этот пазл, хватит! – Не понимаю, зачем ты вспоминаешь то, что было так давно и делаешь какие-то странные умозаключения, – заявила я.

– Да потому что я хочу понять, что с тобой, девочка. Что с вами обоими. В детстве мы дружили втроем. Со временем дружба ослабела, но вы все равно находили общий язык. И вдруг на ровном месте начали друг друга избегать. Элиас перестал приезжать на рождественские каникулы. Я думала, это все из-за его чудиков-друзей. Но, похоже, я ошибалась. По всей видимости, друзья были совершенно ни при чем. Несколько лет спустя я переезжаю к нему, и вы двое не находите ничего лучше, чем с первого же дня сцепиться не на жизнь, а на смерть, безо всякой видимой причины. Чем дольше я об этом думаю, тем больше у меня возникает вопросов.

Я опустила голову, прижала ладонь ко лбу и постаралась дышать глубже.

– А теперь остановись, Алекс, – проговорила я. – У меня с Элиасом ничего тогда не было.

Я почти не лгала.

– А теперь? Теперь-то есть? – спросила она.

Мне стало жарко, я задышала чаще.

– Ничего нет, Алекс. Ничего! Он меня одурачил, ты же сама все слышала!

Она разглядывала меня мгновение, потом спросила тихо:

– Ты в него влюблена, да?

Все мое тело онемело, ответ вырвался сам собой:

– Что за чушь!

Алекс звонко шлепнула себя по коленке.

– В чем проблема, Эмили? Почему ты не можешь в этом признаться? Я ведь твоя лучшая подруга, черт возьми!

Я не ответила.

– Думаешь, я не заметила, как ты переменилась за последние месяцы? Я была так наивна, что приписывала все Луке. Только после Хэллоуина до меня наконец дошло, что, возможно, дело вовсе не в Луке, а в Элиасе.

Под шквалом ее разоблачений я чувствовала себя все беззащитнее. Она приперла меня к стенке.

– Ладно, ладно! – воскликнула я. – Но ведь он просто обвел меня вокруг пальца. Ты же знаешь его. Он обаятельный негодяй. Но о влюбленности не может быть и речи.

Алекс смотрела на меня не отрываясь. Воцарившаяся тишина, весившая, казалось, не одну тонну, давила невыносимо.

– Эмили... – Она покачала головой. – Я не знаю, почему тебе так тяжело в этом признаться. И совсем не понимаю, почему ты стесняешься меня. Человек не властен над своими чувствами. Влюбился – и все тут. Это случается со всеми.

Стаканчик, который я по-прежнему сжимала в руке, уже остыл. Поверхность кофе мелко рябила. Алекс права. Разумеется, это случается со всеми. И только идиот карабкается на утес и думает, что оттуда достанет до неба.

– Он наломал дров. Я понимаю, – продолжала Алекс. – Таких дров, что и слов-то приличных нет. Но мужчинам свойственно попадать в дурацкие ситуации. Для меня загадка, как можно быть такими глупыми. Просто они мало думают. А когда начинают, обычно уже поздно. Я и сама очень хотела бы разобраться, почему он это сделал и какие цели преследовал. Объяснения я не нахожу, – она пожала плечами. – Но одно я знаю точно, Эмили! – горячо воскликнула она. – Элиас мог повести себя по-идиотски, мог поступить неправильно – но он неплохой парень. Я знаю его вдоль и поперек и вижу, когда ему плохо. А ему плохо. Думаю, он горько сожалеет о том, что сделал.

Я подтянула ноги к животу и уперлась коленями в край стола.

– Сожалеет он или нет, – сказала я, не поднимая взгляда, – мне от этого не легче.

– Естественно, потому что ты думаешь, что безразлична ему и он хотел просто поразвлечься. Но это неправильная предпосылка. Может быть, ты ему отнюдь не безразлична и он вовсе не хотел поразвлечься. Может быть, он просто совершил дурацкую ошибку.

У меня начинала болеть голова.

– Может, так, а может и нет, – пробормотала я. – В теории все прекрасно. Но это только теория, Алекс. А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом, у меня скоро голова лопнет.

Алекс фыркнула.

– Ну почему ты такая упертая? Почему так яростно отказываешься о нем говорить?

Может, потому, что, когда мы о нем говорим, у меня перед глазами появляется его лицо? Потому, что любая мысль о нем – словно проволокой по коже? И потому, что все это причиняет мне ужасную боль, которую я не могу больше терпеть.

– Потому что мы можем говорить об этом хоть часами, но ничего не изменится. Все останется по-прежнему. Я должна с этим покончить. Так, может, оставим эту тему в покое, перестанем ковыряться в ней?

– Эмили, я вовсе не хочу ни в чем ковыряться! Я хочу помочь тебе. Как ты этого не понимаешь?

– Тут ничем не поможешь. Пойми, пожалуйста.

Мне не очень-то верилось, что она действительно поняла – но по крайней мере рот закрыла. Подперев подбородок ладонью, она опять взяла журнал и принялась его листать. Страницы она переворачивала с такой яростью, что было удивительно, как они не рвутся.

Долгое время в комнате не было слышно ни звука, кроме шелеста страниц. И чем дольше я сидела и краем глаза наблюдала за Алекс, тем настойчивее меня мучил один вопрос. Вопрос, которым я прежде не задавалась, потому что он потонул в пучине неприятных переживаний.

– Алекс, – проговорила я в тишине, – откуда... откуда ты узнала, что письма мне шлет Элиас?

Она вздохнула.

– По случайности. По глупой, дурацкой случайности.

– Как же именно?

Алекс отложила журнал.

– В тот день Элиас забыл дома телефон, – принялась объяснять она. – Оставил в гостиной. Вдруг звонок. Я увидела что, что звонит Себастьян, поэтому и взяла трубку. Я знала, что ему через пару часов предстоит защищать реферат. Он хотел его распечатать, но принтер отдал концы, и Элиас обещал распечатать на своем. Я понятия не имела, где пропадает мой братец и когда вернется, я же не знала, что он у тебя. Себастьян сказал, что скинет мне файл по почте, а я распечатаю его с компьютера Элиаса. – Алекс выдохнула. – Ну вот. Я села за его компьютер, прождала минут десять, несколько раз проверила свою почту, но никакого письма не было. Я решила, что вышла какая-то путаница. Что Себастьян отправил реферат на емейл Элиаса. Я открыла ящик моего братца, и на глаза мне попалась папка. Папка под названием «Эмили». Ну ты же меня знаешь, я ужасно любопытная. – Она развела руками. – Я открыла ее, сперва ничего не поняла – а потом до меня дошло. Как только он явился домой, я тут же потребовала объяснений. Ну а все остальное ты знаешь.

Так, значит, это была чистейшей воды случайность.

Стечение обстоятельств.

А не произойди этого, кто знает, когда бы он соизволил открыть мне правду?

Я медленно покачала головой.

– Выходит, все выяснилось исключительно благодаря твоему любопытству, – тихо проговорила я, разглядывая свои руки. Кофе был уже совсем холодный.

– Обойдусь без благодарностей, – ответила она. – Но да, именно так правда и вышла наружу.

Я молчала, глядя куда-то в пространство.

Потом поставила стаканчик на стол, перевернула страницу конспекта и склонилась над ним. Я видела написанные слова, разбирала каждое предложение, но смысл до меня не доходил. Мои мысли унеслись в тот мир, который я держала под строгим запретом. Потому что раз попав туда, выбраться было неимоверно трудно.

Через десять минут я попросила Алекс не обижаться, но все-таки оставить меня наедине с конспектами. Она колебалась, я видела это, но все-таки поднялась с кровати и попрощалась.

– Про Нойштадт подумай еще раз хорошенько, – сказала она напоследок. – Шесть недель – это ужасно долго. Тебе не кажется, что и трех хватит?

– Мне очень жаль, Алекс. Но я уже купила билеты на поезд.

Конечно, не этот ответ она хотела услышать. И так просто примириться с тем фактом, что теперь мы увидимся только на Рождество, она тоже не могла. Но в данный момент ей ничего не оставалось, кроме как кивнуть и сказать, что она позвонит мне завтра днем, после экзамена.

Когда дверь за Алекс захлопнулась и в комнате вновь воцарилась привычная тишина, я ощутила облегчение, словно наконец-то смогла дышать полной грудью. Напряжение отпустило. Я снова могла быть самой собой. Чувствовать себя так, как чувствую. И ни перед кем не притворяться.

Я вернулась к конспектам с твердым намерением заниматься, но слова вдруг поплыли перед глазами. Каждая буква растеклась настолько, что ее невозможно было прочесть. Спрятав лицо в ладони, я всхлипнула. Я истекала слезами, словно кровью.

* * *

Вот уже две недели дни проходили совершенно одинаково. Утром я выползала из постели чуть живая и тащилась на лекции, иногда даже на те, которые вовсе не обязана была посещать. Затем брела в библиотеку и сидела там часами, до самого закрытия. Дома, за столом, я продолжала заниматься до тех пор, пока глаза не уставали настолько, что я не могла разобрать собственные записи.

Днем было трудно. Но ночью, когда весь дом затихал и тишину нарушало только тихое похрапывание Евы, становилось еще хуже. Тогда я оставалась одна. Одна со своими мыслями, которые целый день пытались меня настигнуть.

Невыносимо было лежать на этой кровати. Я два раза сменила постельное белье – но оно все равно пахло Элиасом. Я знала, что этого не может быть, но и подушка, и одеяло, и матрас будто бы пропитались его запахом. Так бывает, когда человек чувствует ногу или руку, которую давным-давно потерял.

Его толстовку, так же как и диск, я затолкала в самый дальний угол шкафа и каждую ночь боролась с желанием вытащить ее оттуда. Как уютно в ней было когда-то, какое тепло разливалось по телу. Но тепло ушло. И никогда не вернется. С таким же успехом можно было вонзить себе нож в живот.

Но чего я не могла запереть ни в одном шкафу – это фортепианную мелодию. Она постоянно звучала у меня в голове. Только тональность теперь казалась иной. Темной, меланхоличной и грустной. Я не понимала, как раньше, слушая эту мелодию, могла испытывать счастье. И еще меньше понимала, как могла поверить, что он действительно написал ее для меня.

Я лежала на боку, подтянув колени к подбородку. Мелкий дождь стучал в окно, его шорох наполнял тонущую во мраке комнату. Мне казалось, будто я сама из стекла. А в голове бился все тот же вопрос: ну почему?..

Почему все повторилось?

Почему вышло так, что я снова угодила в тот же переплет, что и семь лет назад? Я же клялась, что больше не допущу ничего подобного, и вот, во второй раз стою перед той же грудой обломков.

Я понятия не имела, как буду собирать их. Один раз они уже были склеены. Временный ремонт – пусть хоть как-то, но держатся. А теперь поползли тысячи новых трещин, и обломки рассыпались в труху.

Почему именно Элис будит во мне такие чувства? Почему для меня он тот самый, единственный, в то время как я для него – не единственная и не та?

Элиас даже представить себе не может, как я страдаю из-за его маленькой забавы. Или именно этого он и добивался? Мстил за прошлое?

Сколько бы я ни уговаривала себя, разум отказывался понимать, что все это время я переписывалась с ним, отказывался верить, что Элиас и есть Лука. Четыре месяца я верила, что переписываюсь с совершенно незнакомым человеком. С человеком, который писал от чистого сердца, с человеком, которому я доверяла, на вопросы которого отвечала честно, не таясь. Не одну неделю меня терзал страх перед предстоящей встречей, я боялась, что не понравлюсь ему. Я думала о нем, размышляла, что он за человек, как он выглядит, как двигается и с каким выражением лица мне пишет. Уже нарисовала себе, как пройдет наша первая встреча, сомневалась, смогу ли от смущения выдавить хоть слово. И все эти раздумья, все эти переживания оказались напрасны – потому что Луки никогда не существовало. Потому что за экраном все это время скрывалось лицо Элиаса. В один миг я потеряла двух человек, которые так много для меня значили.

Какой дурочкой я казалась самой себе теперь, когда вспоминала наши встречи с Элиасом. Он смотрел мне в глаза и все это время знал, что у него есть вторая личина, а я столь глупа, что принимаю ее за чистую монету.

Но откуда было взяться сомнениям? Черт побери всё на свете, это мог быть абсолютно любой человек в Берлине. Элиаса в какой-либо связи с Лукой я бы заподозрила последним. Как тут догадаться? Когда переписка началась, об Элиасе я знала не так уж много – только слушала его идиотские колкости. Мне даже в голову не могло прийти, что он способен написать письмо вроде тех, какие слал Лука. Содержание не вязалось с Элиасом, да и могла ли я подумать, что у него хватит хладнокровия совершить такую подлость.

Но зачем? Чего он добивался? Смысла-то никакого. К чему тратить столько сил? Неужели его настолько задело, что я все время отфутболивала его?

«Да, потому что ты думаешь, что безразлична ему и он хотел просто поразвлечься. Но ты ошиблась. Может, ты ему не безразлична и он вовсе не хотел поразвлечься. Может быть, он просто совершил дурацкую ошибку». Слова Алекс звучали у меня в голове. Но разве переписка, длившаяся четыре месяца, может быть просто дурацкой ошибкой? Одно письмо, два письма, даже пять писем еще куда ни шло – пусть дурацкая ошибка; но не сотни же, но не так же долго! Элиас обманывал меня совершенно сознательно. Между его поведением и дурацкой ошибкой была пропасть.

* * *

Прижимая руки к груди, я куталась в одеяло. Элиас – вовсе не тот человек, которого мне так хотелось в нем увидеть. Он, увы, именно таков, каким я считала его с самого начала.

Каждый раз за минувшие четырнадцать дней, когда звонил телефон или хлопала дверь, меня бросало в жар. Первая мысль – Элиас! Не важно когда, не важно где, даже если кто-то окликал меня по имени – первый человек, о ком я думала, был он. Но он не появился ни разу. Ни единого разу. И как только я осознавала, что опять ошиблась, и первая паника проходила, вместо страха появлялось другое чувство – разочарование. Где-то в глубине души я, идиотка, надеялась его увидеть.

И когда среди ночи у меня завибрировал телефон, реакция была та же: сердце на миг остановилось, меня бросило в жар. Телефон лежал на тумбочке. Дисплей светился. Звонок. Я принялась шарить на тумбочке, пальцы дрожали. Наконец нащупав телефон, я посмотрела на экран.

«Неизвестный номер».

Кто мог звонить мне в это время с неопределившегося номера? Я все смотрела на экран.

«Неизвестный номер».

Большой палец медлил над кнопкой «принять вызов». Что, если это Элиас? Услышать его голос выше моих сил. Нет, не хочу его слышать. Но что, если звонит кто-то совсем другой? Например, Алекс или мои родители. А вдруг что-то произошло? Несчастный случай?

Я сделала торопливый вдох и нажала на кнопку. Закрыв глаза, поднесла телефон к уху.

– Алло? – прошептала я.

Тишина.

Руку сводило.

– Алло? Кто это? – повторила я.

Нет ответа. Ни звука в трубке.

Я отнесла телефон от уха, посмотрела на дисплей. Звонок не оборвался, сеть ловилась хорошо.

– Алло? – еще раз произнесла я. – Да кто же это?

В трубке что-то зашуршало, и связь оборвалась. Но в последнюю секунду, прежде чем звонивший нажал отбой, до меня донесся звук. Еле слышный. Почти неразличимый. Дыхание. Дыхание, которое я бы узнала из тысячи.

Все еще сжимая в руке телефон, я смотрела в темноту. Каждый мускул моего тела словно окаменел.

Элиас.