Заново

Двери больницы открывались особенно тяжело.
Казалось, бесконечные коридоры ведут прямо в бездну, в бездну собственного страха и отчаяния.

В холле их уже ждал врач, который любезно отдал им медицинские халаты.
В больнице было тихо. Пахло тревогой и антисептиком.
Даня шел сзади, едва перебирая ногами. Он ловил на себе взгляды людей: врачей, пациентов, медсестер. Казалось, здесь каждый его понимает. Каждый понимает его боль, усталость и страх. Искренний, неподдельный.
Руки тряслись, колени подкашивались, голова раскалывалась от всего происходящего.
Воздух здесь был другим: спертым с привкусом медикаментов. Кареглазый вновь почувствовал, как дышать стало тяжелее. Грудь опять стянуло железными тисками и банальный вдох, казался чем-то нереальным.

Эдуард с врачом шли впереди, на несколько шагов дальше. Он не мог их догнать. Не мог найти в себе силы ускорить шаг и это убивало изнутри. Медленно, мучительно.
Эд обернулся на него, внутри всё сжималось наблюдая друга таким. Он быстро оказался рядом с Даней и подхватил его под локоть, чтобы тот шел быстрее. И это помогло.

Мотивационные плакаты, висевшие на стенах мелькали перед глазами расплываясь, яркий свет ламп бил в лицо, заставляя глупо жмуриться. Эд тянул его вперёд за собой, а Даня лишь едва успевал переставлять ногу одну за другой.
Все звуки, которые сейчас были вокруг него слились в один сплошной белый шум.
Голова гудела, казалось, ещё немного и она расколется напополам.
Даня бегло озирался по сторонам, в надежде ухватиться хоть за что-то, но было бесполезно, все вокруг сливалось в бесформенное пятно. Сейчас мысли были забиты только одним – Ванессой. Они втроём уже подошли к её палате.

Белая, как снег, дверь, казалось, не несёт за собой ничего хорошего.
Обычно белый цвет ассоциируется с чистотой и добром, у Дани же появлялись ассоциации с болью и чем-то ужасным.

– Вы уверены, что готовы? – аккуратно спрашивает врач, смотря прямо в глаза Даниэлю.
Он не уверен, он уже ни в чем не уверен.
Кареглазый через силу кивнул и врач бегло отошёл от двери. Эд стоял сзади. Его рука осторожно, почти по-отцовски сжала его плечо.

– Давай. Тебе нужно её увидеть. – сказал он почти шепотом и убрал руки в карманы.
Даня не мог. Не мог сдвинуться с места, не мог найти силы поднять руку, чтобы открыть эту чёртову  дверь, все это казалось чем-то за гранью его возможностей.
В животе словно стянули тугой узел, что болезненно тянет вниз, а ноги будто залили цементом, казалось, они вообще неподъемные.

Даня топтался на пороге минут пять, если не больше, пытаясь собрать волю в кулак. Это оказалось тяжелее чем он думал. Рядом Эдуард и сопровождающий врач, они терпеливо ждали пока тот найдет силы открыть дверь.
И наконец-то это случилось.
Он понял, что больше не может просто стоять перед ней. Дернув за ручку та открылась, почти беззвучно. И он вошёл внутрь.

Здесь пахло по-другому, никак в коридоре. Он уловил едва различимый аромат её ягодных духов, а ещё свежих цитрусов – на столе в красивой вазе стояли апельсины. На мгновение это помогло расслабиться, до того пока он не посмотрел на неё.
Сердце пропустило пару тройку ударов, а слёзы вновь подступили к глазам.

Она лежала на больничной койке, бледная, почти как дверь, возле которой он только что распинался. На фоне всех этих огромных аппаратов она казалась совсем миниатюрной, даже крохотной. А ведь её жизнь сейчас зависит от всех этих пищащих штук.

От картины перед глазами стало дурно. Уши заложило. Теперь он не слышал даже писк аппаратов. Эдуард с врачом тихо вышли за дверь, оставляя кареглазого наедине с Ванессой.
Он даже не заметил этого, сейчас все его сознание было приковано к ней.
Он осторожно опустился на стул, что стоял совсем рядом с койкой и просто смотрел. Даня не решался что-либо делать, он не решался брать её за руку, не решался что-то сказать. Это было тяжело, слишком тяжело.
Минут семь он лишь пристально рассматривал её лицо.
На лбу ещё не до конца зажившая ссадина, ресницы плотно сомкнуты, а чуть ниже плотно сидящая маска поддерживающая её дыхание.
Все это казалось сном, злой шуткой. Почему-то мозг нарисовал перед глазами картину, как она вскакивает с постели, стягивает с лица маску и бросается ему в объятия крича о том, что это все пранк, а он как дурак повелся. Но увы этого не произошло. Она осталась лежать неподвижно.

Через время он осторожно, будто боясь сломать что-то, взял её за руку. Она была слишком холодной, либо же это его от стресса пальцы превратились в ледышки. Даня так и не понял.
Он аккуратно поднес её руку к лицу, совсем невесомо коснулся губами тыльной стороны.

– Я скучал.. – шепот непроизвольно сорвался с губ. Смесь его дрожащего голоса и писка аппаратов показалась убийственной и он тяжело вздохнул, вскинув голову в потолок усердно стараясь сдержать слезы. – Прости, прости меня, ангелок. – он извинялся, искренне, едва слышным шепотом. За что? Он сам без понятия, что-то внутри подсказывало что он должен это сделать.
Даня продолжал оставлять невесомые поцелуи на её руке. Взгляд невольно скользнул по шее. В свете больничных ламп что-то ярко блеснуло. Это была та самая подвеска, что он ей подарил и она сейчас стала последней каплей.
Он разрыдался, прижимая её ладонь к своей щеке. Слезы градом падали на колени и кафельный пол, разбиваясь в дребезги, но остановиться он не мог.
На секунду показалось, что она отреагировала на истерику, едва уловимо сжав его руку. Но Дане показалось, она все также была неподвижна и это добивало окончательно.

А Эдуард, стоя с врачом в коридоре наблюдали за этим, не в силах помочь его бушующему урагану.