Глава 10
Когда я проснулась, Джей еще тихо сопел, а я лежала у него на груди. В первые несколько секунд я не могла понять где я, но потом, когда на свое рабочее место вернулись воспоминания о прошедших днях и событиях, все разом одновременно, как в ускоренной съемке, я пожалела что не насладилась как следует теми несколькими секундами спокойствия.
Я старательно смотрела перед собой, только чтобы лишний раз не наткнуться взглядом на очередную вещь, а сделать это было крайне сложно. Мама говорила, что и эта страсть к барахлу досталась мне от отца. То, что нормальные люди выкидывали, я тащила домой и наделяла вещи каким-то только мне одной понятным смыслом. Свидетельством того служил каждый сантиметр моей комнаты. Поэтому я выбрала точку – пуговицу на помятой за ночь рубашке Джея и смотрела на нее, не отрываясь, вслушиваясь в тишину дома.
Родители должно быть уже на работе, да и Рика видимо нет – слишком уж тихо. От этого мне стало спокойнее, значит не возникнет лишних вопросов и неловкости. Хотя маме Джей всегда нравился, порой казалось даже больше меня. Она всегда была с ним ласкова, задавала кучу вопросов, не из вежливости, а потому что ей было действительно интересно. А когда он уходил, мама расстраивалась и словно, чтобы продлить его присутствие она начинала его расхваливать и пересказывать все, что он ей успел рассказать, добавляя красок в повествование. В такие моменты она казалась мне молодой девушкой, очередной девчушкой, которая попала под его обаяние, как если попал под машину - быстро и наповал. Он всегда производил такое впечатление и на всех женщин вне зависимости от возраста - молодые или постарше, они покрывались румянцем и невольно старались показать себя с лучшей стороны. Иными словами, он очаровывал всех, даже не стараясь и не замечая ни их флирта, ни того эффекта, что он производил. Исключением была разве что Эрика.
В общем, с мамой все было понятно, и эта ее любовь к Джею меня даже не удивляла. Вот что поражало так это то, что и папе он нравился. Папа всегда отпугивал и моих друзей и друзей Рика так, что никто к нам домой заходить не хотел. И хотя папа был просто собой, я всегда уважала его за то, что он ни перед кем не стелился и натягивать улыбку каждый раз при виде очередного гостя не собирался, все равно ребята его побаивались. И никогда нельзя было точно сказать, понравился ему человек или нет. Но при Джее он менялся. Часто улыбался и шутил, а что самое главное – показатель высшей степени симпатии – он приглашал его в свою мастерскую и долго рассказывал и показывал инструменты и доски. И хотя Джею это было мало интересно, а понимал он в этом еще меньше, он всегда слушал, задавал вопросы и никогда не перебивал. Наверное, этим он так и нравился моему отцу.
Мне не хотелось вставать, я знала, что если сейчас пошевелюсь, он обязательно проснется, мне нравилось его размеренное мирное дыхание. Но спину уже сводило, и было невыносимо жарко, я так и не сняла пиджак, он покрывал меня словно вторая кожа. Я медленно приподнялась и села на кровати, на часах было уже двенадцать. Подол платья неприлично задрался, на голове, да и в голове царил хаос. Я вспомнила об истинной цели нашей поездки и сразу навалилась какая-то тяжесть. Теперь я точно не хотела вылезать из кровати, как будто пока я здесь - как на плоту среди бушующего моря - я в безопасности, но стоит мне опустить на пол ноги и придется решать дела, которые я так старательно избегала.
Я долгие месяцы представляла нашу с Эрикой встречу. Репетировала перед зеркалом все слова, которые так хотела ей сказать, словно готовила речь. Я исправляла некоторые моменты и добавляла новые, мне хотелось сказать так много, из-за чего я путалась, и сколько бы ни говорила, сколько бы ни думала и не рассуждала над каждым словом, этого все равно было недостаточно. Я могла часами нарезать круги по квартире и разговаривать, словно она действительно сидит в комнате и покорно меня слушает. Иногда я срывалась на крик, вперемешку с ругательствами вспоминала все плохое, что когда-либо было между нами, а такого накопилось за все эти годы не мало. Иногда я начинала жалеть себя и говорила ей о том, как сильно боролась за нашу дружбу, при том, что она даже пальцем не пошевелила, я построила все сама и даже не требовала от нее участия, а она имела наглость все это разрушить. Иногда я вдруг начинала умолять ее простить мне все мои промахи и слезно извинялась. Я использовала в своей речи разные техники и не могла определиться каким мне все-таки быть копом – плохим или хорошим, стоит ли мне рассказывать ей как мне было больно и плохо или в очередной раз задвинуть свои чувства подальше и расстаться мирно, просто поблагодарить ее за все эти годы и бесчестное количество хороших воспоминаний.
И несмотря на все это, сейчас я не могла вспомнить даже половины из того, что тогда наговорила в пустоту. Я ждала этой встречи и так сильно ее боялась. Между нами было слишком много, чья-то целая жизнь, которую нельзя было уместить в небольшой монолог.
У меня было слишком много вопросов, на которые она ни за что не ответит. Она всегда была такой. Лишь с годами я это поняла и лишний раз не донимала ее расспросами. Если что-то нужно было рассказать, она делала это сама, а если нет, то и спрашивать смысла не было. В такие моменты она словно обижалась на меня и замолкала вовсе.
В отличие от Джея, Эрика маме не понравилась сразу. Она всегда говорила о ней с пренебрежением и ворчала, когда она у нас гостила. Мама никогда не называла ее по имени, употребляя «эта», и притворялась, что до сих пор не запомнила ее имени. Когда я вскользь упомянула о нашем разрыве в телефонном разговоре с мамой, она начала костерить ее на чем свет стоит, все время повторяя: «Я же тебе говорила» и «Она никогда мне не нравилась». Лишь однажды, еще в школе, когда я, в который раз, спросила маму о том почему ей так не нравится моя лучшая подруга, она сдалась и с нескрываемым раздражением сказала: «Я чувствую в ней какую-то фальшь, которая с каждым днем все больше разрастается как чернильное пятно. Глаза у нее хитрые и блестят как брюлики, вот все на нее как вороны и слетаются». Я хотела ей возразить, но потом она добавила: «Она тебя как будто высасывает. Будешь и дальше с ней общаться и вообще от тебя ничего не останется», а потом, не дав мне возможности что-либо сказать, просто ушла.
Мать, которая как мне казалось ничего не знает обо мне и ничего не замечает, как будто знала этот мой секрет, я прятала его даже от себя самой. И вот она вытащила эти слова наружу.
Мы с Эрикой любили одни и те же вещи, слушали одну и ту же музыку и, казалось, даже мысли делили одни на двоих. Мне не казалось это странным, все-таки мы проводили так много времени вместе. Лишь иногда, когда я находила что-то новое и делилась этим с Эрикой, она не проявляла интереса или говорила, что это все глупости и невольно ее слова отбивали у меня новообретенный интерес. Зато я с удовольствием принимала что-то новое от нее. Это касалось не только фильмов, книг или музыки, но и одежды. Она отпускала нелестные высказывания и ненавязчиво направляла меня в нужное ей русло. Она всегда пыталась все контролировать, но я бы никогда не подумала, что это касалось и меня.
А потом я уехала. Она уверяла меня и длинными речами, о том как это здорово, и своим поведением, и нисходившей с лица улыбкой, что все хорошо и между нами ничего не изменится даже если я уеду. Я и сама поддалась ее уговорам и поверила ей. Искренне поверила в то, что мы сможем сохранить дружбу на расстоянии, при том, что даже, когда мы были рядом, она разваливалась, и ее то и дело приходилось склеивать и чинить. Я сама себе до этого еще ни разу не признавалась, но мне хотелось уехать не только из этого города и из родительского дома, но и от нее и поэтому я без оглядки, когда закончила школу, отправилась за братом.
Она приезжала и оставалась у нас иногда на месяц, иногда на пару недель и так продолжалось почти полтора года. Она быстро подружилась с моими новообретёнными друзьями, иногда казалось, что я снова в школе. Раньше у меня часто возникало такое чувство, что я иду с ней в комплекте. И поэтому никто никогда меня никуда не приглашал, потому что достаточно было пригласить Эрику, и я приду за ней следом. Я видела как все они разом пали перед ее очарованием. Во мне снова проснулась ревность, но совершенно другая, а не как когда мы были еще девочками и вокруг нее все увивались, сражаясь за ее внимание. Это было что-то другое. Я ревновала ее, но при этом ревновала к ней друзей.
У меня, наконец, появились мои друзья и резко они снова стали общими. Я понимала, как глупо это было и так по-детски, но ничего не могла с собой поделать. Они шушукались между собой, обсуждали вещи, о которых я слышала впервые, перебрасывались взглядами, которые я не понимала. Девочки все лезли к ней обниматься, и она с удовольствием принимала их объятия, а мне оставалось лишь наблюдать за этим со стороны.
А потом визитов становилось все меньше. Меня донимали вопросами почему она им не отвечает, особенно Айви, она очень обижалась и просила передать ей это, надеясь, что это что-то изменит. А Эрика на это лишь смеялась и задавалась вопросом - что она к ней пристала. Меня радовало, что она отвечала только на мои звонки, на сообщения она и раньше отвечала редко. Я злорадствовала в такие моменты, и мне было совестно. Два этих чувства, чередуясь между собой, съедали меня.
Совсем недавно, прокручивая как-то перед сном слова матери, я пришла к одной мысли, которую пыталась прогнать последующие несколько дней, пока она окончательно не засела у меня в голове. Эрика не терпела ничего моего. Все эти года, возможно неосознанно, а может и намеренно, по крайней мере, когда я рассказала о своих мыслях Джею, он именно так и сказал, она лепила из меня то, что ей хотелось. Каждый раз что-то меняя, добавляя и убирая, в зависимости от ее меняющихся предпочтений.
А когда я уехала, ниточки, за которые она дергала – оборвались, и я понемногу начала избавляться от ее влияния надо мной, у меня появлялись свои интересы и отпадали, словно лепестки старые – её. Она словно и сама почувствовала, что теряет власть надо мной. В своем последнем сообщении она написала, что между нами не осталось ничего общего. Тогда меня больше всего задело именно это предложение. И сейчас я все больше уверена, что именно это и стало главной причиной. Она теряла контроль, и я не была для нее уже так интересна. Кукловоду не нужна сломанная кукла. Ей было обидно, что я позволила себе такую дерзость.
Я не могла сказать наверняка, что права. Потому что, не смотря ни на что, любила ее и нуждалась в ней. Ниточки оборвались, но я все еще чувствовала их, помнила их присутствие, была слепа. А может я и вовсе все это придумала, чтобы было легче ее отпустить. Она не оставила мне причин и я спасалась своими.
- Как дела? – донесся сонный голос Джея.
- Тебе правду сказать или обменяемся формальностями? Я в этом достигла...
- Иди сюда. Ложись, - не дождавшись конца моей только начавшейся речи, он потянул меня за пиджак, и я послушно легла обратно. - Ну и жаркая сегодня была ночка, - сказал он, посмеявшись над собственной шуткой. – В постели ты самая настоящая звезда. Морская. Руки и ноги в стороны.
- Как будто первый раз со мной спишь, - меня его комментарий смутил.
- Нет, но на двуспальной кровати мне нравилось больше.
- Тогда в следующий раз будешь спать на полу. Забыла предупредить, богачей в этом доме не водится.
- Нет, - сказал он твердо, мое последнее предложение его явно обидело. Он очень спокойный человек, единственное с чего он заводится с пол оборота – разговоры о деньгах, особенно если эти деньги прямо или косвенно касаются его самого. – Ведь за эту ночь я научился как тебя усмирять.
Он навис прямо надо мной, отчего все внутри съежилось. Я хотела закрыться руками, спрятаться от этого взгляда, но не могла пошевелиться. Его поначалу обиженное выражение лица пропало, а на смену пришла хитрая ухмылка.
- Нужно вот так вот крепко обнять, - он обхватил меня руками и прижал к себе. Меня снова бросило в жар. На секунду мне показалось, что он дрожал. – Ну а если это не помогает...
Он резко начал меня щекотать. Я никогда не боялась щекотки, даже в детстве, когда кто-то пытался использовать этот достаточно сомнительный метод, как оружие воздействия, в основном, чтобы я улыбнулась, после того как накричат, я натягивала безразличную мину на лицо и буравила взглядом. И Джей это знал, но все равно продолжал так делать уже который год. А я иногда ему даже подыгрывала. Как, например, сейчас. И Джей тоже повеселел и с большим энтузиазмом продолжил меня щекотать.
Но потом вдруг резко остановился, посмотрел на меня и улыбка пропала. Мне даже показалось, что ему стало резко больно, отчего я напугалась.
- Что случилось? – спросила я и села, подогнув под себя ноги.
- Ро... - он отчаянно пытался что-то сказать, мне даже казалось, что мысли его так кричат, что я их слышу, но не могу разобрать ни слова. – Джек...Я не могу...Слушай, давай покончим уже с этими письмами.
- Что там такого в твоем письме? Ты же его прочитал? Расскажи, необязательно слушаться этого старого идиота.
- Тогда почему ты здесь?
Почему я здесь? Я и сама задавалась этим вопросом все это время. Я не знаю. Он ушел, он бросил нас и меня, у него больше нет права указывать, что мне делать. Как же подло он поступил. Как же я ему благодарна. Но я никогда не скажу об этом Джею. Отчасти, потому что он и сам это знает и чувствует. У него самого, скорее всего, задача не из легких. От Джека так просто не избавишься.
- Я сказала Рику, что схожу сама. Что я должна сделать это сама. Но я не могу, Джей.
- Хочешь, чтобы я пошел с тобой?
- Нет. Но по-другому не смогу. Ты же знаешь, я и до поворота не дойду и побегу обратно домой.
Я представляла как переступаю порог дома, словно ныряю в холодную воду, выхожу на дорогу и иду в сторону ее дома. Прохожу мимо детской площадки, на которой мы играли, хотя кроме качелей, вертушки и непонятной железной конструкции, мама всегда запрещала мне к ней подходить, там больше ничего и не было. И я уверена, что нет и сейчас. Рядом стоит магазинчик, точнее то, что от него осталось – исписанные стены и выбитые окна. А раньше это было место счастья. Мы покупали дешевые конфеты с наклейками, лимонады, а если денег давали больше, чем обычно даже чипсы или конфеты подороже - с переводными татуировками. Мы таскали свои боеприпасы и раскладывали их на обшарпанных скамейках и жадно съедали все максимум за десять минут. А за углом стоит ее дом. И даже мысленно я не могу завернуть за угол.
- Розалин, как же я счастлив.
- Что?
Он встал и неуклюже, попутно подтягивая штаны, подошел к окну. Всегда аккуратная рубашка вся измялась, а волосы на затылке торчали во все стороны. Он открыл окно, в комнату сразу ворвался ветер, понял, что ловить здесь нечего и исчез, Джей сел на край стола лицом ко мне. Его образ не вязался с этой глупой улыбкой на лице.
- Ко мне недавно в баре подкатывала девушка, как раз во время вашего перекура. Допрашивала меня, словно полицейский. Еще чуть-чуть и принялась бы за осмотр. Как зовут, есть ли у меня девушка. Стандартные вопросы. А потом спросила сколько мне лет. Я задумался. Мне что, двадцать один? Быть не может. Я серьезно не мог понять - правда это или со мной разум играется.
Он сделал небольшую паузу и посмотрел на меня. На его лице по-прежнему не было ничего кроме этой глупой улыбки, и он был больше похож на маньяка, чем на счастливого, по его словам, человека. Хотя разница между ними не такая уж и большая. Так говорил мой папа.
- Знаешь, что я сейчас чувствую? Словно ничего не изменилось. Словно нам все еще по пятнадцать.
- Отвратительное было время.
- Может быть. Но я бы все отдал, чтобы прожить в том теле, в том году, с теми мыслями хотя бы день.
Я могла сколько угодно притворяться, что мне безразличны его слова. Но я его понимала. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать – они для меня одинаковы, события тех лет часто перемешивались, менялись местами, а я этого даже не замечала. Со мной была Эрика, был Джей, был Митч. И тогда, и немного раньше. Лишь потом все начало меняться, медленно, так, что я не замечала, а потом уже слишком быстро, так что я не успевала заметить.
Я играла на гитаре, писала песни и страдала от неразделенной любви. Так сказать, стартовый набор меланхоличного подростка. Лицо в прыщах, комплексы и неуверенность, которая разрасталась до огромных размеров и затрагивала не только меня, но и окружающих. Вот только мой лишний вес сошел на нет, я быстро сдулась, словно шарик и комплексовала уже по поводу маленькой груди, которая тоже уменьшилась в размерах. Надо сказать, больше и не увеличивалась. Я смотрела на одноклассниц с пышными как на подбор формами и чувствовала себя ужасно. Рядом с ними я чувствовала себя маленьким ребенком. Из нашего класса лишь Эрика была моим компаньоном и в этом вопросе. У нее грудь была даже меньше моей, но ни одна пышногрудая, размалеванная, как на карнавал еще девочка не могла сравниться с моей подругой. У нее было то, чего не было ни у одной из них и у меня в том числе. Сила, которая парализовала. Ей не нужно было соревноваться за внимание, она была собой, и это был ее ключ к победе, которая ко всему прочему ей была не нужна.
И я была уверена, что ей было совершенно все равно на эти глупости по поводу веса и внешности, от которых я ежедневно молча страдала. Я никогда не говорила о своих волнениях вслух, потому что боялась, что она рассмеется мне в лицо. И я злилась на нее, потому что считала, что ей не понять того, что чувствовала я, она была совсем другая, и рядом с ней я чувствовала себя еще большим глупым ребенком. Мне казалось это несправедливым. У меня не было той красоты, которой обладала Эрика, у меня не было большой груди, о которой грезили мальчишки, не было чувства юмора и таланта к флирту, все, что у меня было - лишь тонны неуверенности и жалости к себе, а еще целый бассейн зависти, где я ежечасно тонула. Эта зелена дрянь заполняла мои легкие, просачивалась в кровь и непутевую голову, с которой у меня никак не получалось договориться.
И чем больше я молчала о том, что творилось внутри, Рику рассказывать было стыдно, как и матери и Джею, тем больше я злилась. В то время, виноваты были все кроме меня. Даже в лицах прохожих я искала своих обидчиков. Мне нравилось искать виноватых и находить доказательства их виновности, мне доставляла удовольствие эта игра в адвоката, полицейского и жертву в одном флаконе. Я часами могла сидеть и вспоминать все плохое, что сделал тот или иной человек. Я погрязла в этой ненависти и лжи и умирала от того, что ни с кем не могла этим поделиться.
Я все чаще ссорилась с Эрикой, огрызалась и обижалась по малейшему поводу и ликовала, когда у меня получалось доказать ее вину передо мной. Иногда я была настолько убедительна, что сама, поверив своим словам и в то насколько это серьезно, начинала плакать. Но Эрика всегда была Эрикой. Если и я, и Джей, и даже Рик, насколько я могу судить, изменились в лучшую сторону, она не изменилась совершенно. Плохо это или хорошо, но она как была, так и осталась собой. Словно с самого начала, с первых минут жизни знала кто она такая и как себя вести.
Во время наших однобоких ссор, она никогда не повышала на меня голос, лицо никогда не выражало эмоций, она спокойно слушала все те гадости, что я говорила и никогда не извинялась вслух. Лишь потом почти ночью она могла прислать сообщение с извинениями, в которые сама же не верила. Да, она не была ангелом. И даже половина, хотя может чуть меньше моих обвинений были обоснованы, но я всегда просила от нее слишком много и нуждалась в ней слишком сильно, и держала ее слишком крепко, сдавливала и не давала дышать. Я поняла это только потом, когда пелена спала с глаз, когда было уже поздно.
Однажды я поняла, что все это время ошибалась, мне стало так обидно за себя и за нее, что я расплакалась, присела на одну из скамеек на той самой детской площадке и рыдала, она стояла рядом и не знала что делать. В тот день меня, наконец, немного отпустило, и постепенно я пришла в себя.
Не помню, что я сказала тогда, и что послужило катализатором, скорее всего, она просто устала слушать мое нытье. Она назвала меня идиоткой, кричала на меня, но голос ее дрожал. Тогда она, казалось, рассказала все, что копила все это время. Мы обе выбрали неправильный путь – молчание, шли параллельно и никак не могли встретиться.
Она сказала, что ненавидит свое отражение в зеркале. Эти густые брови, эти полные губы, этот прыщавый лоб и слишком большие глаза. Она ненавидит свой зад, которой как будто с каждый днем становится все больше, ненавидит плоскую мальчишескую грудь. Ей не нравятся эти детали по отдельности, и уж тем более не нравится все в совокупности. Я слушала ее внимательно, пыталась понять происходит ли это на самом деле или я уже схожу с ума, настолько погрязла в мире своих фантазий. Но нет. Она стояла прямо передо мной, махала руками, дергала себя за волосы, нос и щеки, тыкала себя в живот. Я до сих пор помню те слова, помню тот голос. Она не ждала от меня жалости, не ждала сочувствия, она сыпала сухими фактами, словно рассказывала школьный доклад.
С тех пор мы чаще разговаривали о том, что нас беспокоит. Будь то что-то совершенно незначительное или глобальное. Говорила, конечно, в основном я, но она тоже иногда подключалась, ей по-прежнему было неловко. А потом мы открыли для себя силу сообщений. И вот тогда приходил ее черед разговаривать. Ей так было легче. А я была не против. Только бы не молчать.
Я не понимала этого тогда. Эрика была красивая. И то, что она считала своими недостатками, несомненно, были достоинствами. Иногда я слышала как девочки с завистью шепчутся у нее за спиной. Но по-доброму, ее все любили и уважали. А, может, боялись. Был у нее фирменный взгляд - как посмотрит, так сразу бежать хотелось.
В то время казалось, что все делят одну искажённую призму на всех. Массовое помутнение рассудка накрыло нас с головой и лишь к шестнадцати годам мы понемногу кто-то раньше, кто-то позже вылезали на берег. Кого-то это закалило, кого-то неслабо потрепало. И я рада, что прошла этот путь с ней. И хотя бы за это была благодарна.
- Если не хочешь идти, наплюй. Или напиши ей письмо как этот трус. Он не имеет права даже обижаться. Появился бы он мне во сне, я бы сказал ему пару ласковых.
- Джей, прекрати. Я просто...боюсь.
- Чего?
- Отпускать. Ведь если я сейчас с ней попрощаюсь, это...конец. Точка.
Я понимала как глупо и как по-детски это звучало. Но даже сейчас я все еще надеялась на то, что она постучит в дверь и притворится, что ничего не было. Даже сейчас я была готова играть по ее правилам. Я ни за что не призналась бы в этом Джею или Рику, я с трудом признавалась в этом себе. Она настолько крепко засела в моей голове, в каждой клеточке моего тела, казалось, что я себе уже не принадлежу и от меня здесь осталось практически ничего. Я отдала все ей.
И чувствовала эту пустоту. Она была частью меня на протяжении десяти лет, и ее исчезновение не могло пройти бесследно. Даже когда я была с друзьями, я чувствовала, что чего-то не хватает, кого-то – ее. Я так к ней привыкла, и мне было страшно от одной только мысли о том, сколько должно пройти времени, чтобы привыкнуть существовать без нее.
В тайне я надеялась, что она примет меня обратно и при этом знала, что этого не случится. Она была именно таким человеком. Никогда не оборачивалась, никогда не возвращалась. Я же наоборот всю свою жизнь бегу спиной вперед, высматривая тех, кого давно уже нет.
- Что в ней такого особенного? Почему вы все с ума по ней сходите? Никогда не понимал, - сказал Джей, спрыгнул со стола и направился ко мне. Я хорошо знала это выражение лица – презрение, негодование и злость. Обычно Джей использовал его, когда говорил о Митче. – Ну, скажи мне, что ты в ней такого нашла?
- То чего нет во мне.
- А вот я считаю наоборот. Это в ней нет того, что есть в тебе.
Джей присел передо мной на корточки и взял за руку. Передо мной был Джей, но его ладонь...я чувствовала Джека. Более того я слышала Джека. Меня резко унесло в прошлое, на несколько лет назад.
Я много рассказывала Эрике о Джеке. Она никак не могла понять, что этому старику от меня нужно и просила держаться от него подальше, а мои рассказы о нем сопровождались лишь недовольным или насмешливым хмыканьем. Когда она впервые после моего переезда приехала к нам, я повела ее в бар, чтобы познакомить с ребятами. Она сразу же нашла общий язык с каждым из них, кроме Джека. Увидев его, она отпустила неуместную шутку и демонстративно отвернулась, показывая, что он ей не интересен. Добродушный со всеми, всегда веселый Джек, резко нахмурился, взял меня под руку и вывел на улицу. Я еще никогда его таким не видела. Даже когда он злился, старался этого не показывать.
Он зажег сигарету, руки его тряслись, и он все никак не мог подчинить себе зажигалку, и грозно на меня посмотрел. Мне действительно стало не по себе.
- Ты рассказывала о ней совершенно другое, - громко сказал он и сделал несколько затяжек подряд. – Это совершенно другой человек.
В тот момент я, мягко говоря, удивилась. Я не понимала о чем он и даже напугалась, а вдруг именно сейчас его догнал старческий маразм или банально поехала крыша.
- О чем ты говоришь?
- Об Эрике. Та, что стояла передо мной и та, что ты выдумала – разные люди.
Он сказал мне то, что я уже давно знала. Но это была лишь доля правды. Эрика всегда была такая сложная, с кучей слоев, как на нашем столбе для перекура, она обрастала деталями, проблемами, все время менялась, но при этом оставалась собой. Даже объяснить это было сложно.
Мы тогда здорово с ним поругались – в первый и в последний раз. Я не стала его слушать и зашла обратно в бар. Стояла поодаль у стойки и наблюдала за тем, как мои друзья веселятся, смеются и выпивают. Айви даже не бросила нашу компанию ради очередного красавчика, и весь вечер приставала к Эрике, которая была королевой вечера. Даже, казалось бы, невозмутимый обычно Макс, иногда что-то смущенно спрашивал, а когда она смотрела в его сторону, отводил в глаза и то и дело, взяв на себя уже заношенную роль джентльмена, подливал вина и шампанского в слегка опустевшие бокалы. Бет кружила вокруг стола со своим фотоаппаратом и, судя по смущенному лицу Эрики, сыпала комплиментами, к которым ей уже давно пора было бы привыкнуть. А Николас сидел совсем близко, его больше интересовала не она, а ее одежда, ткань блузки и кожаный плетеный браслет на запястье. Если бы я разрешила тогда Кэт вписать в свою книгу Эрику, она несомненно начала бы именно с этого дня. Они сидели напротив друг друга, заворожённая, Кэт не сводила с нее глаз. Я словно видела, как в ее розововолосой голове работает печатная машинка, она записывает все – как Эрика смеется, что она говорит, как двигается, как пьет и как смотрит.
Тогда я была рада, что они понравились друг другу, но слова Джека не выходили у меня из головы. Я так была поглощена происходящим, что не заметила как в бар вернулся Джек. Вместе с Джеем они сидели за соседним столиком и буравили взглядом эту сумасбродную компанию. Я смотрела то на одних, то на других, невольно сравнивая.
А потом, не сразу и очень невнятно я поняла в чем было дело. Вот почему она так отнеслась к Джеку. Более того, почему всю жизнь так относилась к Джею. Еще в школе, она всячески подкалывала его и делала все, чтобы он меньше времени проводил в нашей компании. Я несколько лет наблюдала это противостояние, но так ни разу и не спросила ее чем это было вызвано. Я убеждала себя, что мне это просто кажется, только чтобы избежать неприятного разговора. Джек и Джей были единственными, кто не попал под ее чары. И ее это бесило. Она чувствовала, если так можно сказать - опасность. Они были единственными, кто мог открыть мне глаза на происходящее.
Хорошие моменты всегда следуют за плохими и наоборот. И на одно плохое воспоминание я могла найти несколько хороших и поэтому всегда оставалась. Да и не только поэтому. Мне казалось, что я ей должна. Я должна нашей долгой дружбе. Я должна своему прошлому.
Как можно просто уйти от человека, с которым ты вырос? Мы были вместе чуть больше десяти лет. Она была моей семьей. И я считала своим долгом терпеть, потому что семью нельзя бросить. Я тешила себя мыслями о том, что между нами нерушимая связь и неважно сколько лет пройдет и какие будут обстоятельства, сколько у нее будет детей и как далеко нас разбросит жизнь, она всегда здесь и у меня есть место куда вернуться, а если точнее, тот к кому я могу вернуться. Да, у меня были родители, Рик и Джей, где-то под сердцем у меня даже теплилась маленькая забитая надежда на то, что судьба оставит свои капризы, и я все-таки останусь с Митчем. Но то, что было у нас с Эрикой - это невозможно описать словами. По крайней мере, то, что было у меня. Это можно назвать слепой зависимостью, а можно просто крепкой дружбой. Но я связывала свое будущее с ней так же, как однажды связала свое прошлое. И сейчас мне предстояло оборвать оставшиеся нити, которые я так бережно охраняла все это время.
- Забыл сказать, это платье тебе очень идет, - смущенно сказал Джей и встал. Он был намного выше меня, а сейчас и вовсе высился словно великан.
- Точно. Я же тебя не поблагодарила. Спасибо.
Я встала, поправляя платье, и обняла его. Мне было жарко, а от его объятий и вовсе стало невыносимо, но мне не хотелось его выпускать. Мы стояли посреди комнаты, он неловко обнимал меня, его сердце колотилось так же быстро, как и мое, он был моей поддержкой, а я как всегда ныла ему о своих проблемах. И я почувствовала то, о чем он говорил. Словно нам снова пятнадцать, все то же самое и все те же мы. И я подумала, что не так уж и плохо вернуться туда на денек.
По словам Джея, сегодня был прекрасный день, чтобы раз и навсегда разобраться с этой чертовой ситуацией. Небо заволокло тучами, которые были готовы разрыдаться в любую минуту, но все еще стойко держались, а по улицам носился разъяренный ветер в поисках чего-то или кого-то. День был и в правду хороший.
Все мои мысли занимал наш скорый с Эрикой разговор, я терялась в ее словах и своих. Расхаживая по кухне взад и вперед, бормотала себе под нос возможные ответы, что-то приходилось говорить громко, чуть ли не крича, потому что слова и мысли перекрикивали друг друга, было так шумно, словно я находилась сейчас в баре брата. На газете, которую папа оставил на столе, я делала небольшие заметки, чтобы окончательно не заплутать. Я не могла составить четкий план, но я могла найти варианты на каждый ее возможный вопрос или реплику. Я взывала к памяти, словно я что-то потеряла, забыла, и это что-то мне было сейчас необходимо. Я не хотела звучать жалко, не хотела нападать на нее и обвинять в чем-то, вспоминать плохое или даже хорошее, чтобы она хотя бы на секунду усомнилась в правильности своих действий, но и не хотела звучать грубо и сухо. И все это выливалось во что-то совершенно странное. А когда я через несколько минут возвращалась к заметкам, то не понимала ни слова. В общем, отнеслась я к этому походу со всей серьезностью, как к научной работе.
В это время Джей готовил завтрак из продуктов, которые остались со вчера в холодильнике. Я сразу сказала, что не буду есть, но он все равно готовил на нас обоих. Пока я скакала по кухне как сумасшедшая: от одной стены к другой, от окна к столу и обратно, он спокойно что-то резал, жарил и варил, периодически подсказывая мне нужные слова, которые я как всегда забывала, и подкармливал кусочками овощей.
Я находилась в каком-то трансе, передо мной вспыхивали целые диалоги и абзацы моего монолога. Такое было раньше, когда я писала песни. Часами не выходила из комнаты, только чтобы найти нужную рифму, нужное слово и чертовски радовалась, когда мне удавалось написать хотя бы пару строк за день. Почти все они были о Митче. Я давно уже ничего не сочиняла и вряд ли когда-нибудь напишу что-то новое.
Из цепких лап слов и воспоминай меня вырвал телефон Джея, который разрывался от сообщений и звонков, которые он блокировал после первого же гудка. Поначалу назойливый звук нескончаемых вибраций маячил лишь где-то на периферии, но потом начал меня ужасно раздражать. Он как ни в чем не бывало, вертелся около плиты и казалось ничего не замечал. Он остановился и повернулся ко мне только после того как я замолчала.
- Ты все? – удивленно спросил он, продолжая помешивать скворчащее содержимое сковородки.
- Может, ты уже ответишь? Там девушка твоя что ли написывает? – я не хотела язвить и уж тем более говорить о вчерашней девушке, но не смогла сдержаться.
- Розалин, ты такая противная по утрам.
- Только по утрам?
- Всегда.
Он всегда отпускал подобные шутки в мой адрес, но лицо его вдруг сделалось серьезным. Я понимала, что это далеко не шутка.
- Тебе так интересно кто мне пишет? Возьми мой телефон и посмотри, - он резко подошел и, выдернув из моей руки ручку, сунул телефон, который по размерам напоминал кирпич. – Или может сразу огласить список тех, с кем я общаюсь? И с кем сплю?
Давно я его таким не видела. Его обычно спокойное выражение лица сменилось на совершенно мне незнакомое, я не видела перед собой Джея. Словно чужак ворвался в мой дом. Он размахивал лопаточкой, и капли красной жидкости разлетались по белой кухонной плитке, пара капель попало и на мое платье. Следы моих преступлений, жирные пятна, которые сложно вывести. Это снова я. Снова я все разрушаю. Не могу остановиться, когда это сделать необходимо.
Я не стала ничего говорить, хотя он ждал, смотрел на меня, не отрываясь. Содержимое сковороды недовольно шипело и ему все-таки пришлось отвернуться. Ошарашенная, я смотрела ему в спину, а в руке вибрировал его телефон. Я невольно посмотрела на экран. «Мама».
- Тебе мама звонит, – мой голос звучал немного по-детски, виновато и тихо.
Джей не ответил мне и не повернулся. Опершись одной рукой о край стола, лишь машинально продолжал помешивать. Телефон все не унимался. Тогда я решила ответить на звонок.
- Алло? – я немного прокашлялась, чтобы ко мне вернулся прежний голос.
- Ро? – через несколько секунд, наконец, ответила Мелинда. – А где Джей?
- Он немного занят. Ему что-нибудь передать? – я еще раз посмотрела на Джея, он, кажется, немного успокоился, но даже не взглянул в мою сторону.
- Он у тебя сегодня ночевал?
- Да.
- Маленький засранец. Даже не предупредил.
- Эм... Это я его попросила съездить со мной. Простите, - я немного занервничала, но не подала виду.
- Ну конечно. Подожди. Вы где? – всегда многословная и приветливая Мелинда, при разговоре со мной всегда менялась, ее речь становилась холодной и монотонной, словно ей самой было жаль, что она тратит на меня время и хочет, чтобы это поскорее закончилось.
- У моих родителей.
- Пусть, он перезвонит мне, как освободится, - не успела я ответить, как она сразу же сбросила.
Вся эта ситуация и с Джеем, и с его матерью, и вообще все, что происходило в последнее время казалось каким-то абсурдом, больной фантазией малоизвестного писаки, который только и умеет, что пачкать своими мыслительными потугами страницы.
Я сказала Джею, чтобы он перезвонил матери и положила телефон рядом с ним. На секунду я заглянула в сковороду, что он все это время готовил я уже не узнаю. В выкипевшем красном соусе, который остался лишь осадком на дне сковороды, лежало что-то черное. Собрав исписанные обрывки газет, я вышла из кухни. По дороге в спальню пришлось открыть окна.
В углу меня обиженно ждала сумка с вещами, которые собрал Рик. Я вытряхнула ее содержимое на кровать, вместе с вещами упала и пачка сигарет. И мне было уже плевать на все. Нащупав в кармане пиджака, висевшего на стуле, зажигалку, я закурила. Пришлось и здесь открыть окна.
Я переоделась в брюки и натянула футболку, поверх накинула пиджак Джека. Свернув клочки газет, распихала их по карманам – брюк и пиджака. Я так и оставила этот хаос из вещей на кровати, кроме того, когда мой взгляд случайно упал на ни в чем неповинное платье, мне захотелось его выкинуть, как и все, что меня сейчас окружало. Вся эта мишура, весь этот хлам – зачем? Неужели ты думала, что у тебя получится заткнуть всеми этими безделушками разрастающуюся внутри дыру? Ну как, получилось? Тебе помогли все эти книги? Все эти фигурки и картинки? Ты почувствовала себя кем-то? Ведь все, что ты любила, все, что ты считала, что любила тебе на самом деле не принадлежало. Это все было чьим-то, но не твоим. Тебе не спрятаться за всем этим мусором, рано или поздно все увидят, что на деле ты ничто, лишь бледная тень всех своих неправильных выборов и людей, которые предпочли уйти, нежели остаться.
Вот почему она ушла. Вот почему он не полюбил. Не обманывай себя и не ищи других причин, хоть они и привлекательнее правды. Даже ты не можешь полюбить себя. Даже ты не можешь остаться, и каждый день убегаешь, прячешься, растворяешься в сигаретном дыму. Нечестно просить других делать то, чего не можешь сделать сама.
Я впервые так отчетливо услышала то, что пыталась сказать себе все эти года, но не могла докричаться. Я любила себя, ценила себя, но ненавидела больше. Однажды, взявшаяся из ниоткуда пустота, пустила корни. Я не заметила, а может просто закрыла на это глаза. А теперь не понимала, что мне делать и в какую сторону идти. Ведь куда не посмотри, все дороги, что я вижу, уходят в темноту. Я видела ее так четко, словно на глаза упала черная вуаль. Джек это знал. Мы видели с ним одно и то же.
У меня есть семья. У меня есть место, где я могу спрятаться, переждать шторм. У меня есть друзья. У меня есть прошлое, а значит есть и будущее. Каждый день у меня есть возможность наслаждаться свежезаваренным кофе и утренними разговорами, не бояться падать, потому что я знаю, что мне помогут подняться. Так почему? Почему? Почему я чувствую себя такой несчастной. Как же мне стыдно за эти чувства, которые я как бы ни старалась не могу контролировать. Иногда мне и вовсе становится противно. Мне приходится убеждать себя встать с кровати и поесть. У меня есть кровать. У меня есть еда. И все равно мне чего-то не хватает. Почти всегда я испытываю это чувство вины. Мне стыдно за ту дыру в грудной клетке, как от пушечного ядра, я чувствую ее, как если бы она действительно там была. И я ничего не могла с ней сделать. И залатать не получалось.
На мгновение я представила, как срываюсь с места и начинаю сметать все на пол. Как будто с дерева опадают ненужные листья, чтобы потом весной возродиться заново. Весь этот хлам понемногу оказывается на полу, застилает его полностью. Мне доставляют удовольствие звуки падающих и разбивающихся предметов, которыми я так дорожила всего каких-то несколько лет назад, треск рвущейся бумаги – плакаты сродни конфетти, словно первый снег, покрывают эти горы осколков, оставшихся от моего детства.
Но я так ничего и не сделала. Лишь взяла платье и направилась в ванную. Что-то разрушить можно всегда, но строить новое я пока не готова.
Замочив в раковине платье, я добавила в воду какие-то порошки и жидкости, которыми обычно орудует мама, я тихо спустилась вниз. Мне хотелось прошмыгнуть незамеченной. Джей стоял у окна спиной ко мне. Не знаю, что движело мной в тот момент, но мне хотелось как можно скорее выйти на улицу. Я понимала, что нужно остаться. Поговорить с Джеем и извиниться, но в очередной раз я предпочла убежать, в надежде что проблема как-нибудь рассосется без меня.
Погода была менее отвратительной, чем мне казалось ранее. Было около двенадцати и больше половины взрослого населения сидели в душных каменных коробках, как и дети. Скоро они гурьбой выльются на улицы из своих школ, а пока все было спокойно. Оглядевшись, я не заметила ни души. Эдакая декорация к постапокалиптическому фильму.
Как только я ступила на асфальт, ветер, до этого притихший в ожидании моего следующего шага, словно подхватил меня и ноги сами, как я поняла на полпути, понесли меня к нашей старой детской площадке.