Кто мы сегодня?

Я не была трудным подростком, в обычном понимании, скорее в силу своей развившейся с годами замкнутости и неуверенности, которые немного ослабли лишь недавно. Поделиться чем-то я могла лишь с братом, но лишь той малой частью, которую я до конца осознавала, а сообразительностью я никогда особо не владела. Что-то мне подсказывало, что этот мой период они перенесли не менее болезненно, чем если бы я открыто выражала свое недовольство.

Я делала все исподтишка и ненавидела себя за это. Вообще тот период я лишний раз старалась не вспоминать и просто радовалась, что он прошел, хоть и не без осложнений или следов. На самом деле беспорядок с тех времен я разгребаю до сих пор, упаковывая мусор мешок за мешком, его словно не становилось меньше.

Но, несмотря на это, все-таки иногда, а потом все чаще могла ответить на ее колкость грубостью. Лицо мое заливалось краской, но не от стыда, а глаза дергались. И это вошло в привычку. Мне даже не нужен был повод. Все мое общение состояло из каких-то придирок и ругани, а все остальное время я просто молчала. Но однажды мама сказала то, что произвело на меня большое впечатление. Я как обычно вылила на нее ведро из отборной ругани на пустом месте и порции безосновательных обвинений, а когда я закончила, мама, даже не повернувшись, бросила: «Второй отец растет».

Меня как будто окатили холодной водой и впервые за долгое время я остыла. Тогда для меня это было худшим оскорблением. Я разозлилась настолько, внутри, словно лопнула лампочка, и бушевавшая злость на все живое, которую я выливала в основном на свою мать - перегорела. Я знала, как она намучилась с моим отцом, видела ее слезы и не сходившее долгие годы выражение отчаяния на ее лице, которое она, приноровившись, умело прятала за обворожительной улыбкой и пустыми разговорами. Так подставить я ее не могла. Ведь несмотря ни на что любила ее больше всех на свете. Я начала следить за тем, что говорю и как себя веду, не повышала голоса и делала то, что она мне говорила, ограничиваясь лишь лёгкими упреками и недовольствами. Все-таки мы с ней были слишком разными во всем. Она словно хотела выкорчевать из меня отца и посадить свое семечко, чтобы вместо него в моем теле вырос ее дух. А я устала тем, что на мою душу покушаются, тем, что их не устареваю именно я. Ведь, в конце концов, я не была ни ей, ни отцом, а все еще боролась хоть и немного слабовато за саму себя.

И со временем она это почувствовала. Успокоило ли ее это или же наоборот, но она больше не обращалась со мной как со строительным материалом. Наконец в ее глазах поначалу смутные очертания, обрели четкий образ человека – ее дочери, хоть и образ этот все больше тускнел. Она слушала меня, с любопытством и порой с нескрываемым раздражением, когда я высказывала свое мнение, кардинально отличающееся от ее собственного, она, конечно, никогда со мной не соглашалась и стояла на своем, но все-таки принимала меня. И мне это очень нравилось. Наши перепалки не выходили за рамки: она говорила что ей не нравится и как мне следовало бы поступить по ее мнению, ее голос в такие моменты немного подскакивал, как на кочках, а потом она улыбалась, иногда с издевкой, иногда просто так, используя улыбку как еще один, последний аргумент и не дождавшись моего ответа, вскидывала плечами. Этот жест говорил: Ничего уж тут не поделаешь, делай как знаешь. Не смертельно.

Я не то чтобы нарочно пакостила в мелочах, но просто была собой. И этого было достаточно, чтобы вывести ее из равновесия. Как пример, моя одежда, мои убеждения или друзья. Ей очень не нравились Николас и Кэт. Она видела их всего пару раз, но не уставала каждый раз упоминать их в контекстах совершенно неподходящих. А все лишь потому, что у Кэт волосы розовые, а мама считала это полной безвкусицей, отдавая предпочтение тому, что находится на голове, а не в ней, а Николас был слишком женственным. Она отзывалась о них с крайним пренебрежением, но когда я одергивала ее, замолкала и уже немного обиженно переводила тему.

Я не знала куда себя деть. В комнату мне идти не хотелось, но и слоняться по дому без дела тоже, поэтому я осталась в гостиной, растянулась перед телевизором и включила программу, сути которой не улавливала добрые минут двадцать. Мне ужасно хотелось курить, и ни о чем другом думать я не могла. Даже мысли о Джеке и призраки прошлого, которые слонялись туда-сюда в надежде быть замеченными, обиженно отошли на второй план. Я не смогу вырваться из дома как минимум до конца ужина. Но и идти мне было некуда. Меньше всего мне хотелось бродить по этому городу.

Что мне не нравилось здесь больше всего – все. Особенно теперь, когда приятные и счастливые воспоминания покрылись налетом грусти. Каждый уголок здесь был пропитан смехом Эрики, песнями Митча и моими мечтами о будущем, где они оба были главными фигурами. Но это будущее развело нас, оставив каждого томиться в своем прошлом.

Рик часто с усмешкой говорил: «Это город, в котором рождаются и умирают мечты». Я с ним не соглашалась и доказывала, что он не прав. Но спустя время я сама оказалась живым доказательством его правоты, и нас таких здесь было слишком много. В городе стояла какая-то необъяснимая духота и, едва уловимая, вонь, словно эти мечты с истекшим сроком годности медленно гнили, испуская эти пары.

Я любила этот город и ненавидела всем сердцем. И как же я была благодарна Рику, который, еще будучи подростком, твердо решил выбраться отсюда и так настойчиво увлекал меня за собой. Я доверилась брату, позволила ему вести меня, как в детстве, он всегда тянул меня вперед, крепко держа мою ладонь. У меня не хватало глупости для того, чтобы здесь остаться, и не хватало мужества, чтобы уйти, и он взял эти заботы на себя.

Но дело было даже не в Эрике, не в серости и обшарпанности, которая после большого города слишком резко бросалась в глаза, раньше я ее не замечала, глаза мои привыкли с детства и не замечали этого; не в гнетущей тишине, а в людях. Город были слишком маленьким, а их было слишком много, и каждый третий друг друга знал. И если я все-таки выйду, не успею и за угол завернуть, как меня облепят со всех сторон старые знакомые. По коротким сводкам Эрики, я знала, что некоторые наши одноклассники уже женились, кто-то обзавелся ребенком, а кто-то уже двумя, кто-то, как и мы, вырвались отсюда, а кто-то по своей глупости вернулся. Я и о Митче знала немного и слушала эти ее разговоры, которые вселяли в меня тревогу, надеясь, что она вскользь расскажет о нем что-нибудь новенькое. То ли у него ничего не менялось, то ли она просто умалчивала то, что знала из вредности или из благих намерений, но она произнесла его имя всего два раза. В первый, он устроился работать на завод. Во второй, он обзавёлся малолетней подружкой. Я понимала, что данные устарели, я потеряла даже эту тонкую нить с этим городом и его обитателями и чувствовала себя здесь, по меньшей мере, чужой.

Я мысленно передвигалась по улочкам, знакомым с детства и представляла, кого могла там встретить. Одноклассники, мальчишки, уже молодые мужчины, с которыми я играла в детстве, учителя, друзья друзей...всего за какие-то двадцать лет через мою жизнь прошло столько людей, рехнуться можно. Страшно представить, сколько их будет за всю жизнь. Но больше всего я боялась наткнуться на Эрику или Митча, боялась что они застанут меня врасплох и я не смогу сказать всего того, что так хотела, что вынашивала так долго. Скорее всего, я просто начну заикаться, покраснею и убегу, чувствуя себя при этом полной дурой, как будто я провинилась перед ними и мне есть чего стыдиться. В этом плане я чиста. Я была с ними до конца, и как не хочется признавать, скорее всего, буду. Ненавязчивой тенью на стене присматривать за ними, радоваться победам и жалеть в случае неудач. Как бы сильно мне не хотелось их забыть, я на такое, к сожалению, не способна.

Как назло курить захотелось сильнее.

Ужин прошел спокойно за исключением одного эпизода, который в пух и прах испортил мое и без того шаткое настроение. Мы уселись перед телевизором, мама за такое короткое время одна наготовила кучу еды. Это было на нее не похоже, либо Рик ей что-то сказал насчет того, насколько мы собираемся остаться, моя уверенность в том, что мы уедем завтра немного пошатнулась, либо она просто перенервничала. Папа включил какую-то историческую программу и с интересом всматривался в экран, я решила последовать его примеру. За весь ужин и он и я перебросились с бодрой половиной нашего семейства парой фраз, Рик с мамой болтали без умолку и не так уж много потеряли с нашего молчания. Я завидовала брату. Он полностью пошел в маму и не только внешностью, но и мягким характером и страстью к разговорам, которую и мама и брат ревностно отрицали.

В какой-то момент я даже поверила, что вечер удался. Папа быстро доел и, сухо поблагодарив маму за ужин, ушел в мастерскую – небольшую пристройку рядом с домом, где он торчал часами в окружении досок и инструментов. Мама иногда шутила, что эта компания для него намного приятнее собственной семьи. Я могла лишь подозревать, что у него там припрятана бутылка горячительного. Когда папа ушел, мама выключила телевизор и выдохнула «Наконец-то!». Относилась ли это к тому, что она может выключить телевизор и спокойно пообщаться с сыном или то, что ушел отец, я не знала. В любом случае она плюхнулась, откинувшись на спинку дивана, и расслабилась. Они продолжили свой разговор, Рик пытался привлечь и меня, но я не понимала о чем они говорят. Мне хотелось курить. Я даже не смогла доесть до конца.

Мама, заметив мою рассеянность, я сразу же поймала этот ее хищный взгляд, перебила Рика, он так и остался на полуслове, словно она всего лишь нажала на паузу, и решила поговорить со мной. Спохватившись, я зачерпнула большую ложку картофельного пюре, но не успела донести до рта. Диалог начался.

- Так что это на тебе? – начала она, отложив тарелку в сторону. Мама смотрела на меня, не моргая, ее глаза медленно скользили по мне и я снова чувствовала себя мухой под микроскопом.

- Что именно? – мама застала меня врасплох. Так я и думала, она не могла так быстро забыть, а главное простить то, в чем я приехала. – Если ты о платье, то...

- Меня больше интересует этот пиджак. Опять по барахолкам роешься? Если нужно больше денег, так и скажи. Мало того, что он какой-то старый, чересчур уж поношенный, так еще и большой тебе. Сними, не позорься.

Я слушала ее, но не могла ничего сказать. Я снова ощутила их – слезы. Они сидели все в том же месте, но не собирались выходить наружу, словно затвердевали, капля за каплей превращаясь в какой-то нарост.

- Это нашего друга, - тихо сказал Рик.

- И что? – мама явно не улавливала смысл и была сбита с толку.

- Он умер.

Как оказалось, последние слова сказала я. Они выскользнули так плавно и тихо, еще до того как это предложение сложилось у меня в голове, что я и сама не заметила. Мама смотрела на меня с нескрываемым удивлением, но лицо ее смягчилось, хотя и не выражало никаких эмоций. Рик молча увел ее на кухню, она не стала сопротивляться, и покорно пошла за ним.

А я так и осталась сидеть там. Он умер. Джек умер. Я повторяла это снова и снова и с каждым разом удивлялась все больше этим словам, такие пустые, именно сейчас они начали обретать форму. Кажется, я, наконец, поняла то, чего не понимала до этого.

Невольно я вспомнила один случай. Не так давно я обнаружила откуда текут слезы. Совершенно случайно, в какой-то программе для маленьких детей. Я, двадцати лет отроду, даже сначала не поверила, что где-то там, веко опусти, есть дырочка, из которой текут слезы. Когда я поделилась этим открытием с друзьями, Макс расхохотался, как и Кэт, а вот Бет и Айви были удивлены не меньше моего. И я, словно первопроходец, повела их к грязному зеркалу в туалете бара, чтобы они сами в этом убедились. Меня это известие ужасно потрясло. Это была я, мое тело, а я даже не замечала не придавала этому такого значения, но тогда словно глаза открылись. Я явно ощущала, что мир мой хоть немного, но изменился. Не знаю почему это открытие произвело на меня такой огромный эффект, но я правда была удивлена и даже немного шокирована.

И сейчас я чувствовала то же самое. Его больше нет. Я не могла в это поверить, потому что не думала, что такое вообще возможно. Все чувства разом вырвались, бились друг об друга, там, внутри, им было тесно. На секунду мне показалось, что и меня самой больше нет, как нет и этого дома, этого города, Эрики, нет моего брата, все медленно распадается на кусочки.

С кухни доносился возмущенный голос матери и злой голос Рика, который еще не успел перейти на крик, но был уже на грани. Мама возмущалась, что он позволял какому-то старому извращенцу крутиться возле меня, Рик говорил, что она неправа. Она повторяла то же самое, Рик говорил, что она несет чушь. И так по кругу. Я слышала их обрывками, но каждый повторял одно и то же просто другими словами, которые с каждым разом становились все жестче и острее. Но им все-таки удалось выбраться из этого вечного круга, и они перешли уже друг на друга. Мама была уверена, что брат обо мне не заботился, что он уж чересчур легкомысленный и пора бы ему уже повзрослеть и обзавестись семьей. На что он отвечал менее резкими замечаниями, он вел себя сдержанно, разгоняясь в своих речах, а потом, спохватившись, резко сбрасывая скорость, словно вел сейчас машину по ухабистой дороге.

Мы с Джеком покинули этот дом. Я вышла на крыльцо и как в детстве села на нижнюю ступеньку. Мне было жарко, не спасала даже вечерняя прохлада, но в то же время меня одолевала дрожь. Слишком много мыслей, слов и вещей появились в моей жизни одновременно, и я утопала в них.

Я сделала приятное открытие. Здесь, на крыльце я чувствовала себя в безопасности, как будто не сидела на грязной ступеньке у всех на виду, привлекая внимание каждого прохожего. Это место пропиталось той поддержкой и теми теплыми словами, которые мы дарили друг другу с Джеем. Здесь тревога утихала, суматоха в голове сбавляла свой темп. Мне даже нравилось отвечать злобным взглядом сторожевой собаки на прохожих, которые пялились в мою сторону, а когда они рассеяно отворачивались, кто-то даже спотыкался на ровном месте, и вовсе испытывала восторг.

Здесь и время шло иначе, медленно, но в то же время быстро и мне не хотелось уходить, возвращаться обратно домой, где все снова вернётся на свои места.

Пару раз выходил Рик, я чувствовала спиной его взгляд, но не поворачивалась и он, постояв немного, молча заходил обратно в дом. У меня не было ни наручных часов, ни телефона, впервые за долгое время я почувствовала себя вне рамок, в которые загнала себя. Лишь после того как вышла мама и спросила, собираюсь ли я сегодня домой, сказала она это не злобно, а даже чересчур спокойно, я поняла, что просидела здесь уже пару часов. Ее обеспокоенный голос вернул меня обратно. Я снова вспомнила эту комнату, в которую возвращаться больше не хотела, вспомнила Эрику и Джека с его дурацкими письмами, а перед глазами вспыхивал вопрос: Кто мы сегодня?

Всего каких-то пару недель, хоть смутно, очень отдаленно, почти на грани лжи и фантазии, я смогла бы ответить на этот вопрос – сестра, безработная, живая, тревожная, подруга. Но сейчас я не могла сказать даже приблизительно.

Мои мысли бесцеремонно прервал рев приближающейся машины. Уже давно стемнело и люди расползлись по своим домам, так, что по улицам города растеклась тишина. И в этой тишине рев мотора был просто оглушающим. Несмотря на то, что то тут, то там были понатыканы фонари, я могла различить лишь соседние дома и то только потому, что знала, что они там есть. Невольно всматриваясь в темноту, я пыталась разглядеть машину, которая судя по всему ехала в сторону моего дома. И я не ошиблась. Спустя полминуты машина пролетела мимо, за ней тянулся длинный шлейф дорожной пыли, затем резко затормозила и сдала назад, остановившись прямо у моего дома.

Любой нормальный человек побежал бы домой. Незнакомая машина останавливается у твоего дома, на дворе ночь и людей уже давно не было видно, встать, пройти два метра и оказаться дома за закрытой дверью – что может быть логичнее и проще. Но это крыльцо словно поглотило меня, я срослась с ним, и дом мне казался не лучшей альтернативой происходящему.

Машина стояла, не заглушая мотора. В темных окнах я видела чьи-то беспокойные очертания. Дверь наконец-то открылась и темная фигура уверенным шагом направилась в мою сторону, машина резко тронулась с места и быстро скрылась из виду. Я не сразу узнала Джея.

Как ни в чем не бывало, он плюхнулся рядом со мной на ступеньку, пытаясь скрыть улыбку за высоким воротником-стойкой. Не выдавая своей радости и удивления, словно ничего необычного не произошло, словно он все это время был в городе, и я об этом знала, я сохранила невозмутимое выражение лица, которому научилась у матери.

- Ну и что ты тут делаешь? – я решила первой нарушить молчание. Как же я все-таки была рада его видеть, руки тряслись и сердце бешено колотилось.

- Я привез письма, - он, наконец, вынырнул из воротника, теперь уже не скрывая улыбки в пол-лица.

- Не нужно было. Я надеюсь, что мы уже завтра уедем.

- Ты уже поговорила с Эрикой? – меня обидел его удивленный голос, словно он знал меня лучше всех, знал, что я струшу. Я лишь отрицательно покачала головой. – Я приехал бы в любом случае. У тебя телефона нет, Рик не отвечает. Да я с ума бы там сошел.

- Ты как обычно преувеличиваешь, - я говорила спокойно, как будто ни его присутствие, ни его беспокойство меня не волновали, а на самом деле я испытывала такой прилив нежности к своему другу, что на щеках вспыхнул пожар, мне казалось, что даже в темноте это было заметно.

- Все равно делать там нечего...без тебя, - он снова опустил голову, спрятался в воротнике.

- Кто тебя подвез? – я на автомате кивнула на дорогу, как будто машина все еще стояла там.

- Друг, - резко бросил он, и мне все сразу стало понятно.

- Кто?

-Ты ее не знаешь.

- Ее? Твоя девушка?

- Ро, да с чего ты взяла? – по тому как руки его лихорадочно забегали, не зная за что схватиться – он поправлял волосы, дергал воротник, искал что-то в пустом кармане, я поняла, что была права.

Мы никогда с ним не обсуждали нашу личную жизнь, для меня это было особенно легко, потому что у меня ее не было. Но я знала, что в жизни у Джея появляются девушки. А если бы он это отрицал я бы не поверила, он был слишком красив, слишком воспитан и поначалу производил впечатление ранимого бэдбоя с грустными глазами как в подростковых фильмах, отчего девушки, особенно в баре вешались ему на шею и в прямом и в переносном смысле. Но официально он не знакомил, по крайней мере меня, еще ни с одной и меня это очень даже устраивало. И, наоборот, у меня сердце подскакивало при одной только мысли о том, что это день может наступить.

Я слышала, как он говорил о той или иной девушке всего несколько раз. Я заставала эти разговоры с Максом и Николасом совершенно случайно, но что-то меня останавливало, я не могла просто так уйти и пыталась подслушивать, что у меня не получалось. Джей как будто сразу чувствовал мое присутствие и замолкал. Меня это и радовало и расстраивало одновременно. Мы избегали лишней неловкости, но в то же время никогда не были до конца честны друг с другом и хранили секреты.

Знакома я была лишь с одной его девушкой. Она была поистине незабываема. Мы как обычно стояли с Джеком возле столба, курили и что-то обсуждали. Он немного выпил, а это значило, что в тот день сухие факты и аргументы граничили с фантастикой, и не трудно догадаться было это очень смешно. Жаль, что я не могла сейчас вспомнить о чем мы тогда говорили. Ведь я была уверена, что таких разговоров будет куда больше и не предавала им большого значения. Он ляпнул очередную глупость, чем не на шутку меня рассмешил. И хотя я обычно стеснялась своего смеха, при нем я никогда себя не сдерживала. И он тоже начал смеяться и так, подпитывая друг друга, мы смеялись, пока щеки не заболели. Заболели они и по другой причине. Мне вдруг прилетела пощечина, а потом раздался громкий писклявый голос: «Вы еще и смеетесь надо мной!». Это была та самая девушка Джея, как я потом поняла по писклявым речам.

Следующие минут пять мы слушали тираду о том какой я, мягко говоря, ужасный человек. Я слишком много общаюсь с Джеем, слишком много ему пишу и звоню, слишком часто мое имя всплывает в разговоре с ним. Потом она, чуть ли не плача, умоляла меня оставить его в покое, потому что она его слишком любит а я мешаю их счастью. К этому моменту я пришла в себя, хотя все равно ничего не понимала. Мне даже стало ее жалко и я потянулась за бумажным платком, но не успела начался второй раунд. И на следующие пять минут она уже сфокусировалась на мне. Какая плохая у меня кожа, одежда и все в том же духе. Пока она плевалась ядом, у меня было время ее рассмотреть. Длинные блондинистые волосы, аккуратно накрашена, черты лица очень, даже чересчур правильные, высокая, худенькая. В общем, идеальная для него партия, если бы мы были в подростковом фильме, этакие капитан футбольной команда и черлидерша. Но, несомненно, особенно радовалась его мать, именно о такой девушке для него она мечтала и не уставала мне об этом каждый раз говорить, уводя в сторону в те редкие разы, когда я оказывалась в их доме, словно я работник брачного агентства, а она моя клиентка. Та девушка даже чем-то была похожа на его мать и меня это пугало. Такие девушки ему нравятся?

Я слушала ее совершенно спокойно, отчего она только больше выходила из себя. На самом деле, меня эта ситуация забавляла. Я поглядывала и на Джека, он тоже стоял и смотрел на нее и слегка улыбался. Мы перекидывались взглядами после очередного чересчур уж пафосного высказывания, казалось она специально заучивала эти вымученные и громкие цитаты из дамских романов, только чтобы когда-нибудь разыграть эту сцену в реальности. Я быстро это поняла и не мешала ей играть. Я не часто хожу на спектакли, а тут он пришел сам да еще и бесплатно.

Однако когда второй раунд был окончен, начался третий, ей даже не нужна была передышка. Она резко поменялась в лице, не успела я среагировать, она влепила мне еще одну пощечину, на этот раз очень даже приличную, не то, что первая, и вцепилась мне в волосы. Джек, наконец, очнулся и оттащил ее от меня. Она брыкалась и громко кричала, выплевывая отборные ругательства в мой адрес. А потом когда спектакль был окончен, она драматично поправила платье и волосы и удалилась, цокая своими каблучками.

Когда мы вошли в бар, Джек сразу же увел Джея в сторону и, размахивая руками, судя по всему в красках рассказал ему о произошедшем. Друзья, в особенности Айви, которая игра в такие игры не хуже той девушки и набор хлестких фраз у нее был побольше, выпрашивали у Джея ее номер. А я лишь отшучивалась и смеялась, все время невпопад повторяя: Какая разносторонняя дама. Лишь потом придя домой я разрыдалась, то ли от обиды, то ли от унижения, то ли от своей напускной гордости, то ли от того насколько сильно мы с ней разные. И избегала Джея больше недели. Эта истеричка оставила мне на память небольшой синяк, но исчезла из нашей жизни, еще до того как он рассосался.

- А зачем просто подруге тащиться в такую даль, только для того, чтобы подвести тебя, - мне хотелось, чтобы он это признал. Внутри разгоралась злость, взявшаяся из ниоткуда, то ли на Джея, то ли на эту девушку, то ли на себя. Джей был удивлен моей настойчивости, как и я сама. Но вопросы все сыпались, а я не могла их остановить.

- Ей было по пути.

- Она отсюда?

- Розалин, прекрати.

После этого я замолкла. Розалин. Я ненавидела это имя. Еще с самого детства я настойчиво пыталась от него убежать, так же как делает это Николас. Я никогда не называла полного имени при знакомстве и просила всех называть меня Ро. Но с Джеем все было иначе. Он почти всегда называл меня Розалин. Поначалу я на него злилась, но потом мне стало даже нравиться. Мое имя в сочетании с его голосом производили на меня совершенно другое впечатление.

В голове крутилась еще сотня вопросов относительно той машины и той девушки, но я не решилась задать их вслух. По крайней мере, не здесь. Это место свободно от ссор и разборок. Это место, конкретно эта ступенька, на этом крыльце всегда была нашей тихой гаванью.

Джей занервничал, как будто хотел мне что-то сказать, но не мог подобрать нужных слов. Он достал пачку сигарет и закурил, а потом, осмотревшись, протянул мне. Наконец-то я могла немного расслабиться. Я сделала несколько затяжек и отдала обратно ему. Голова стала сразу легкая, как будто все это время тянула меня вниз, и мне захотелось спать. И я снова вспомнила эту ужасную комнату и какой у нас дома тяжелый воздух. А еще там не было Джея, лишь одиночество с распростёртыми объятьями поджидало меня у самых дверей.

- Ты, наверное, устал с дороги? Иди домой, поспи.

- Ты же знаешь, у меня нет ключей. И отца дома нет. У него новое хобби – походы. Опять ушел куда-то, а может просто соврал. Переночую у Боба.

- Давно о нем ничего не слышала.

Боб когда-то был нашим общим другом. Пухленький коротышка со временем вытянулся и подкачался, каждая девочка, которая когда-то обделяла его своим вниманием, теперь хотела стать его девушкой. Сам Боб мне никогда не нравился. Какое-то время он ходил по пятам за Джеем, потом за Митчем, словно пытался скопировать их манеру речи и поведение и интереса у меня не вызывал. Но при этом он был добрым парнем, который всем всегда помогал, даже когда его не просили. Он и мне как-то помог, хотя я отказывалась - не из скромности, а потому что мне не нужны была его помощь. Он поменял струны на моей гитаре и все испортил. Из него вышел бы неплохой актер, мне хотелось узнать, не растерял ли он этого с годами и кем в итоге решил быть – чьей-то очередной копией или собой. Боб был живым обобщением многих людей, с которыми мне пришлось повидаться в жизни.

- Он умер.

- Кто? – удивленно спросил Джей и посмотрел на меня. Неужели я сказала это вслух.

- Джек. Он реально умер. Я поняла это только сегодня. Но я не могу заплакать и от этого в тысячу раз больней. Как будто эти слезы застыли и превратились в такие маленькие острые осколки и впиваются мне в горло изнутри. Так я чувствую.

Я рассказала ему о случае в ванной, об Эрике, о том невыносимом чувстве, которое я испытала, когда проснулась в своей комнате, о маме и сегодняшней ссоре. Но, самое главное, что не хочу туда возвращаться, не могу заставить себя просто подняться и шагнуть за порог. Там, где-то в темноте меня ждут. Очередные мысли, коробки с воспоминаниями, непонятно откуда взявшееся одиночество, словно оно никогда и не покидало мою комнату, в немом ожидании моего возвращения. Я все говорила и говорила и слова, ускользавшие от меня раньше, с легкостью находились, слова, которые я могла сказать только ему. А когда они закончились, источник иссяк, я заметила, что он держит мою руку.

- Может мне остаться сегодня с тобой? – спросил он робко, даже не посмотрев на меня.

- Не стоит. Я буду в порядке.

- А я нет, - он сжал мою руку сильнее. – Можно я останусь с тобой ради себя?

Я попыталась поймать его взгляд, но не смогла. И лишь когда я прошептала, что можно, он немного расслабился и слегка разжал мою руку, но не выпустил. Я готова была вытерпеть упреки матери и немое возмущение отца ради того, чтобы не оставаться там больше наедине. Нет, не так. Чтобы остаться с ним подольше.

Не выпуская моей руки, он помог мне подняться. Ноги онемели, словно отказывались идти в этот дом. Так же, не отпуская рук друг друга, мы прошмыгнули внутрь. Я была уверена, что Рик еще не спал, поэтому мы тихо продвигались по дому, как двое провинившихся подростков. Я велела ему иди ко мне в комнату, а сама зашла к Рику, он сидел за своим письменным столом и что-то писал, на мгновение, я как будто вернулась снова в детство, все свои вечера он проводил, сгорбившись над столом, и пожелала спокойной ночи, чтобы показать ему, что я дома, и он может идти спать.

Когда я вернулась, Джей уже лежал на кровати, свое пальто он повесил на спинку стула и так и остался в рубашке и брюках. Я вдруг подумала, неужели он так вырядился для той девушки. Эта мысль казалась невыносимой. Я закрыла дверь и пошла к нему.

- Сколько здесь воспоминаний. Теперь я тебя понимаю, - шепотом сказал он.

Кровать была маленькая, для того чтобы уместиться здесь вдвоем нужно было очень постараться, от этого ему было неловко, но он не сказал ни слова. Хотя мы и раньше спали в одной кровати, и ничего такого в этом не было, сегодня все было по-другому. Я очень неуклюже пыталась повернуться и так, и так, и пару раз чуть не упала. Тогда он взял меня за руку и повернулся на бок так, что я упиралась лбом в его спину. Пазл, наконец, сложился.

Он моментально уснул. Я пару раз позвала его по имени, чтобы убедиться в этом, но он не ответил. Я расслабилась и, наконец, почувствовала себя в безопасности. Ни одна тварь не подберется к нам сегодня.

Может быть, это в ушах стучала кровь, может, разыгралось воображение, но мне казалось, что я слышала как колотится его сердце. И под этот убаюкивающий, ритмичный звук, который вселял какую-то уверенность и спокойствие, я уснула.