Глава 8
Я бегу и бегу. Не знаю даже куда, не знаю зачем, но уверена, что останавливаться нельзя. Я слышала какие-то крики. Я чувствую опасность. Голова раскалывается, и сердце неистово колотится, мне кажется, что я скорее умру от сердечного приступа, чем от источника этих ужасных звуков, которые становятся все громче. Крики, шелест, шаги и даже дыхание, я слышу их, они приближаются. Поэтому я продолжаю бежать. Потому что остановка означает смерть.
Было бы легче, если бы я знала куда бежать, если бы я видела. Темно. Не просто темно, перед моими глазами черное полотно, без каких-либо намеков на свет или жизнь. Моментами мне кажется, что я просто ослепла. И в какой- то степени меня это успокаивает. Я мотаюсь из стороны в сторону туда-сюда.
ОСВОБОДИТЕ МЕНЯ. ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ. ПОМОГИТЕ УЖЕ КТО-НИБУДЬ.
Знакомое чувство. Горячее, мокрое - по моим щекам текут слезы, я вытираю их и продолжаю бежать. Но куда? Снова крик. Кто же так кричит? Я сейчас сойду с ума. Просто сойду с ума. Так, Ро, дыши. Просто дыши. Вдох. Выдох. Не останавливайся. И главное, не забывай дышать.
Я плетусь мелкими шагами вперед. Шаг. Вдох. Шаг. Выдох. Ты знаешь, как это делать. Тебе не впервой. Ты все еще жива. Каждый вдох дается с трудом. Как будто какой-то маленький монстр сдавливает мои легкие изнутри. Все сильнее.
ПРЕКРАТИ. ХВАТИТ. НЕ ПЛАЧЬ.
Крик. Слезы.
Я проснулась в холодном поту. Пару секунд сидя в кровати, я пыталась осознать, где я и даже что я. Давно у меня не было кошмаров. Последний раз именно в этой комнате.
Как только я ступила на порог дома, на меня накатила такая усталость, что мне хватило сил лишь только на то, чтобы подняться по лестнице в свою комнату и, накрывшись с головой одеялом, уснуть. Но рано или поздно мне все равно пришлось бы открыть глаза, пришлось бы осмотреться, как будто я могла забыть свою старую обитель, пришлось бы встретиться с призраками прошлого, которые витают в воздухе и кажутся чересчур осязаемыми и настоящими. Я уверена именно этот, отравленный воспоминаниями воздух, и вызывает такие сны.
Когда мне снились кошмары, я прибегала к брату. Эта детская привычка сохранилась у меня и будучи подростком. Он никогда не закрывал дверь, я уверена, это причиняло ему массу неудобств, но он все-таки делал это для меня. Он просыпался, надо сказать слишком легко, этой его способности я искренне завидовала, мы сидели на кровати и разговаривали, пока я не успокаивалась. А потом ему нужно было уехать. Дверь его комнаты по-прежнему была открыта, но вот брата там уже не было. И я поняла, что дальше мне придется справляться самой. И не только с кошмарами, но и с вещами намного хуже и страшнее.
Перед отъездом он признался мне, что и ему часто снились кошмары. Тогда я действительно удивилась. Рик всегда казался мне неприступной стеной, ведь в первую очередь он был для меня братом, а не человеком, таким же как и я, со страхами и переживаниями. Иногда я просто забывала об этом.
Необходимо восстановить дыхание. Я положила руку себе на грудь, пытаясь поймать нужный ритм. Вдох. Выдох. Сердце все еще бешено колотилось, но оно все-таки билось, а значит все не так уж и плохо. Главное, чтобы оно продолжало биться, а с остальным мы как-нибудь справимся, говорил Рик. По саднящему горлу, можно было догадаться, что за существо кричало в моем сне. Это была я.
Я ощупала свое тело, чтобы, наконец, почувствовать себя в этой реальности. Все на месте и я здесь. Но как же все болело и не только снаружи, но и внутри, боль, как шарик в пинболе, которым я заигрывалась в детстве, металась из стороны в сторону, не зная за что зацепиться. Она мой верный спутник на протяжении вот уже нескольких лет. Каждый новый день я встречаю её как старого друга, погружаясь в неё с головой.
Я попыталась подняться, но меня словно пригвоздило к кровати. Одна задача за раз, вспыхнули у меня в голове слова Джека. Сначала я подняла голову, потом руки, ноги, пытаясь уговорить своё тело встать. А эта моя подружка, Боль, продолжала стоять рядом, смотрела на меня свысока, скрестив пальцы, в надежде, что я все-таки не встану, и победно смеялась, когда тело снова предательски сдавалось.
И я понимала в чем дело. В Эрике. В этих письмах. В Джеке. Я еще не проведала его на кладбище. Я еще не оплакала его как следует. Я могла бы сидеть и выдавливать из себя слезы, прокручивая в памяти как старую черно-белую пленку свои воспоминания о Джеке, для пущей драматичности включить грустную музыку, которая напоминала мне о нем. Я чувствовала слишком много и чувствовала совершенно ничего, словно с собой он унес и остатки моей души, ту часть, которую я хранила про запас. А еще я чувствовала себя виноватой во всем, что сейчас происходит. И отчасти это было действительно так.
Я не собиралась сегодня идти к ней, сегодня не тот день, когда я должна идти. Я сломаюсь. Сейчас пока еще только в моей душе зияет трещина, которая как-нибудь срастется, она заживет, оставив после себя лишь только шрам, как напоминание о своем присутствии. Но если я все-таки выйду из дома, спущусь с крыльца, пройду хотя бы пару шагов по улице, трещина превратится в дыру, с каждым моим шагом увеличиваясь, и, словно пылесосом, засасывая меня в темноту. Лучше я останусь и пережду этот шторм. Хотя бы сегодня.
На часах всего три и родители вернутся с работы только часа через два. А судя по тому, что Рик так до сих пор и не зашел ко мне, его не было дома. Я легла обратно, с головой нырнула в свое одеяло. Когда я была маленькой, оно помогало мне прятаться от монстров, которые бушевали под кроватью, чьи мерзкие щупальца выползали из проемов в дверях, из-за чего я просила маму закрывать двери покрепче, и чьи ужасающие тени, высасывали из меня то чувство, которое в его чистом виде, пожалуй, присуще только детям - счастье. Но сейчас от них не спрячешься, они сидели во мне, однако мне все равно стало немного легче.
Я валялась, смотрела в потолок, а в голову, как маленькие букашки, снова лезли противные мысли. Это невыносимо. Мне казалось, я снова сходила с ума, но уже не во сне, на этот раз я уже не смогу проснуться. Они двигались в моей голове беспорядочным потоком, я ощущала их присутствие так явно, одна мысль порождала другую, и им уже просто не хватало места.
Тяжелый выдох, этот едва слышимый, но такой громкий звук мигом заполнил комнату. Он витал в воздухе и пылью оседал на поверхности моих вещей. Они пропитаны им. Я никак не могла собрать своих маленьких демонов в голове, избавиться уж тем более, и мне все-таки нужно было встать. У меня всегда это получалось, получится и теперь.
В моей комнате давно не делали ремонта, и здесь все еще пахло моими детским мечтами. Я любила свою комнату, но сейчас, я ощущала это так явно, она была моей тюрьмой. Я не хотела находиться здесь, но не могла уйти.
На стенах как и прежде висели плакаты любимых в то время исполнителей и фильмов, на полочках стояли разные вещички: фигурки, рамки с фотографиями, маленькие игрушки и шкатулочки со всякими сокровищами. На больших разноцветных свечках в стеклянных емкостях толстым слоем осела пыль. Рядом с письменным столом, который был так же захламлен пережитками моего прошлого красовалась большая пробковая доска, кнопками к ней были прикреплены: какие-то бумажки, билетики, фантики, которые когда-то имели для меня значение и были связаны с памятными днями и моментами, сейчас же были для меня лишь мусором с пыльным налетом, смазанные фотографии времен, когда я возомнила себя фотографом-новатором, ноты и ободряющие слова. В углу рядом виновато висела доска визуализации, которую я сделала, как только начала падать, я пыталась ухватиться за все что могла. Но она не спасла меня тогда. Как и многое другое. Картинки, неаккуратно приклеенные клеем потускнели и выцвели, как и мои детские мечты и ни того, ни другого я уже исправить не могла. Да и желания особого не было. Когда-то я мечтала о дорогой и очень крутой гитаре, о толпе фанатов, доказательством служит вырезка концерта из какого-то журнала, о большом и красивом доме, о деньгах, о славе. Теперь же я просто хочу спокойствия, хочу такого еще непонятного для меня счастья, да черт возьми, я просто хочу чувствовать себя живой, хочу чувствовать хоть что-то.
Моим самым любимым местом в комнате всегда был книжный шкаф. Массивный, из тяжелого красного дерева, папа сам его смастерил. Он любил делать вещи сам, хотя и выходили его изделия порой дороже, чем магазинные, но ему нравился процесс, а мы хорошо умели ждать и терпеть. Вот за этот шкаф мы заплатили огромным количеством нервов, руганью и многочисленными ссадинами. Но какой же красивый шкаф получился и как же я благодарна за него отцу. Раньше я не понимала этой его страсти к рукоделию и считала это ни чем иным как простым скупердяйством. Но каждый раз, когда я приезжала домой, сделанные им вещи, словно даже выглядели по-другому. От них исходила непонятная мне сила и величие, которого я раньше не замечала. А еще любовь.
Раньше я частенько подходила к этому шкафу, боль там немного утихала. Я подолгу могла смотреть на свои немногочисленные книги, гладила их корешки, словно домашних питомцев, которых у меня никогда не было. Но сейчас даже это чувство изменилось, а может и вовсе пропало.
Я, как и раньше подошла к нему, медленно ступая по мягкому ворсистому ковру. Любимые книги я забрала с собой, а здесь остались лишь ненужные мне отщепенцы. Все в этой комнате уже мне не нужно и служит лишь музеем моей прежней жизни. Как много на полках стоит мотивационных книг, книг с вдохновляющими биографиями знаменитых людей, я зачитывала их до дыр, пыталась найти ответы, но не находила ничего кроме тревоги и стыда за свою жизнь.
Я снова пошла в кровать, стараясь не оглядываться, чтобы не наткнуться на что-то еще. Комната была похожа на минное поле, на каждом шагу меня ждали мины, на которых я могла подорваться и что-то потерять. На то чтобы спуститься вниз, поесть, просто плюхнуться на диван перед телевизором в гостиной сил пока не было.
Я присела на краешке кровати. Видимо Рик уже с вечера рассказал маме о нашем приезде, и она постелила свежее белье. Мои пальцы, словно отныне жили отдельно, обводили пестрые узоры, изображенные на постельном белье. Оно было ярче моей жизни. Моего будущего. Может даже моего настоящего и будущего одновременно. Каких цветов здесь только не было - смазанные полосы того и другого цвета игрались, танцевали друг с другом на ситцевой ткани, образуя невообразимый хаос, который был так похож на тот, что творился в моей голове, только мой - это переплетающиеся серые и черные полосы, которые в конечном счете превращались просто в темный однотонный экран, как будто какие-то из моих нервов не передавали информацию моему мозгу.
Каждый раз, когда я оставалась здесь наедине, становился испытанием. Но находиться вне моего дома еще хуже. Раньше я представляла себя зверем, загнанным в угол. Маленький олененок с трясущимися от страха ножками.
Обычно дни здесь проходили одинаково, особенно когда не нужно было идти в школу. От одних только мыслей о том времени пробегает холодок по коже. Обычно я лежала в кровати, до последнего, пока спина не начинала предательски болеть, сражаясь со своими мыслями в нечестной борьбе: их сотни, миллионы, целые армады, а я одна. Потом я шла в ванну, в основном, чтобы просто посмотреть на себя в зеркало, оценить размеры причиненного ущерба и стать похожей на человека. В моей комнате зеркала никогда не было и меня его отсутствие совершенно устраивало. Так бы я стояла там часами и жалела себя, выискивая недостатки в собственном отражении. Вот он человеческий фактор. Мы все себя жалеем, просто многие в этом не признаются. Оставаясь наедине, мы сдираем с себя маски, одну за другой, слой за слоем, зачастую отрывая маленькие кусочки своей кожи. Мы все хотим казаться сильнее, чем мы есть на самом деле, боясь показать свою слабость.
Потом я обычно садилась на пол в ванной, предварительно взяв подушку, выключала там свет, зажигала большую красную свечу с запахом вишни, которая находится у меня с тех давних пор, когда я решила что люблю свечи и курила.
А потом... Потом день просто проходил. И меня это пугало. Я боялась, что однажды проснусь и пойму, что жизнь, за которую я боролась каждый день, была всего лишь вот таким одним днем - абсолютно бессмысленным и нестоящим. Надо сказать, меня это до сих пор пугает. И тогда мысли о будущем таком таинственном, туманном и интригующем, будущем, которое с каждым днем все больше тускнело, были лакомой пищей для моих демонят, они начинали плодиться быстрее, с новыми силами разрушая меня, или если точнее сказать то, что оставалось от меня. Поэтому я всячески старалась не думать о будущем. В этом я никогда не достигала успехов.
Иногда, часами лежа в кровати, когда одолевала бессонница, я старалась вообразить свою дальнейшую жизнь. Что будет после окончания школы? Все станет хуже? Или как говорят некоторые люди - моя жизнь кардинально изменится в лучшую сторону, я стану старше и мудрее.
Та Ро, наверное, и не задумывалась о той жизни, которой я живу сейчас. Ведь даже не смотря ни на что, и какими бы темными не были ее мысли, она мечтала, она верила, она любила. И даже если будущее было подернуто дымкой ее первой сигареты, выкуренной за компанию с мальчиком, которому она так хотела понравиться, оно было похоже на рассвет. Было темно, но солнце уже вставало, озаряя живописные горизонты, которые только предстояло исследовать и покорить.
До прихода родителей мне необходимо собрать свои разбросанные по полу кусочки в существо, которое они считали своей дочерью. Поэтому я с трудом все-таки уговорила себя встать и пойти в ванную. Шагая по коридору, я проводила своими руками по шершавым, давно некрашеным стенам, если я прижму их посильнее, то огрубевшая с годами кожа рук, крема я не признавала, понемногу начнет сдираться. Я выкинула эти мысли из своей головы, в прошлый раз, когда я так сделала, эти маленькие ранки долго заживали. Толкнув дверь ванной ногой, я оказалась напротив длинной широкой полоски зеркала.
Ну, ты сама себя превзошла, Ро.
Я подошла поближе к зеркалу, пытаясь узнать этого, у меня не поворачивается язык это сказать, человека. Это зверь, это морское чудовище, которое вышло из морской глубины, это жертва каких-то испытаний, но не я.
Я конечно и раньше не была такой уж красоткой, но сейчас...Под глазами огромные синяки больше похожие на рассасывающиеся фингалы, которыми одарила меня дворовая шпана, кожа бледная, и взгляд настолько безразличный, что мне действительно стало страшно. Я так и не заставила себя улыбнуться в этот момент, не получилось сделать даже хоть какое-то подобие на улыбку. Вместо этого я просто глубоко вздохнула, и даже это простое действие вызвало у меня некое затруднение, как будто болит все тело. Вот насколько у меня истощена душа. Вдох. Выдох.
Я даже не знала с чего начать. Что нуждается в незамедлительной починке? Волосы, которые сбились колтунами и торчали во все стороны с вкраплениями белых хлопьев от не смывшегося шампуня? Потрескавшиеся губы? Но это все ничто по сравнению с лицом. Особенно для моей мамы. Хотя, скорее всего, в первую очередь она обратит внимание на уродливое по ее мнению, да еще и мятое платье и лишь потом заметит небольшую пристройку на шее.
Моя мама в молодости работала визажистом, поэтому волей-неволей, но я научилась наносить макияж уже в одиннадцать лет. И может именно поэтому так сильно ненавидела это делать. Раньше она пользовалась большим спросом у своих клиенток и была чуть ли не лучшей визажисткой в нашем убогом городишке.
Моя мама - очень красивая женщина и была красивой всегда. Даже глядя на ее детские фотографии можно было понять какая красавица вырастет. Шатенка с то ли голубыми, то ли серыми глазами, такими чистыми, что казалось можно разглядеть себя. У Рика мамины глаза, наверное, поэтому он и пользуется такой популярностью у женщин и мужчин. Эти глаза, передаваемые по маминой линии, были и благословением, и проклятием. Рик как-то говорил, что они обманывают его, показывают то, чего на самом деле нет, словно красивый фильтр, искажают реальность. И со временем, даже я в это поверила.
Моя мама могла бы с легкостью стать музой какого-нибудь художника вроде Джека, поэта, с легкостью могла бы стать моделью или актрисой, вокруг нее крутилось столько ухажеров, по словам бабушки, которые сыпали перед ней драгоценностями и цветами, перед ней открывалась столько возможностей, при том, что она даже пальцем не шевелила, все двери перед ней открывали другие люди, но она забыла обо всем, встретив моего отца. И здесь как раз таки глаза ее подвели.
Когда я рассказываю другим о нем, не все понимают, что я просто рассказываю факты, которые приукрашивай или нет, не изменятся. И по какой-то причине люди считают, что я его ненавижу. А я своего отца любила, так, как, наверное, никто. Хотя он всегда был ужасно невыносимым, иногда чересчур грубым человеком и причинил много боли и мне и брату, и, что важнее, маме. Он делал вещи, которые я никогда не смогу забыть и до конца простить.
Я пошла вся в него. Те же глаза, те же волосы, те же ногти. Тот же ужасный характер, который я всеми силами пыталась усмирять, но тот все равно время от времени вылезал наружу и источал свой удушающий запах, отпугивая людей, не привыкших к нему.
В детстве он казался мне троллем. Мое воображение не нашло другого объяснения тому, что он редко вылезает из спальни, где задернуты все шторы и темноту разбавляет разве что свет исходящий от телевизора. Он выходил из комнаты, покачиваясь, нечеловеческой походкой передвигался по дому, врезаясь в стены, шаркая ногами, хлопая дверьми. В основном он выходил, только чтобы взять очередной пузырек с любимой жидкостью, я до сих пор помню как он с трудом волок его, кряхтя и периодически роняя. Спрятавшись за дверью, я наблюдала за ним, пыталась уловить отцовский взгляд, но не могла. И это я тоже объясняла тем, что мой папа тролль. Мама и Рик делали вид, что не замечают его, хотя каждый раз, когда он слишком громко хлопал дверью, они вдвоем синхронно вздрагивали и крепко зажмуривались, а когда все снова затихало, и он скрывался в темноте своего подземелья, шепотом обменивались фразами, тогда еще мне непонятными. Со временем, не заметив как и когда, я и сама начала так делать.
Этот запах до сих пор стоит у меня в носу, запах, от которого меня тошнило, запах, которого я боялась. И не только я, но и Рик. И как же странно для меня было то, что он открыл именно бар. Он и сам не понимал как так вышло. «Видимо гены» - шутливо говорил он. - «Я всю жизнь хотел убежать от этого. Но понял, что это бессмысленно. Этот страх сидит внутри и не остается ничего кроме как встретиться с ним лицом к лицу, понимаешь?». Я не понимала, но верила в брата и его убеждения. В конце концов, он, казалось, смог вылезти на берег из этой бурной реки прошлого, которое порой накрывало с головой и волокло по самому дну, я же все еще барахталась, гонимая течением.
Я не хотела возвращаться домой после школы, потому что боялась снова услышать это. Самый громкий и противный звук в моей жизни, от которого у меня все внутри переворачивалось и начинало тошнить. Это была моя каждодневная игра. Дзынь. Раз. Дзынь. Два. Дзынь. Три. Сколько еще бутылок мама собирается вытащить из-под его кровати? Этот звон продолжал издеваться надо мной, с каждой бутылкой он становился громче и резче, и противнее, и мне казалось, что я схожу с ума. Я сбивалась со счета и начинала заново. Сколько интересно всего вытащенных из-под кровати бутылок было за всю мою жизнь.
Я вслушивалась, прячась за дверью. Мама выходила из комнаты, в пакете, который она несла, гремели бутылки. Она несла этот пакет на вытянутой руке с таким пренебрежением, с таким отвращением, будто там что-то действительно противное, зловонное, проклятое. Хотя так и было. Она шла по коридору, направляясь к его подземелью, а я всё продолжала думать о том, сколько же там бутылок. Бутылки, которые валялись на полу по всему дому, сосчитать было легко, а вот с теми, что лежали в мусорном ведре или под кроватью было сложнее.
Я помню, иногда прибегала в ванную, смотрела в это огромное зеркало, мне тогда еще приходилось вставать на стул, чтобы дотянуться и в отражении вроде бы видела себя, но в то же время и лицо отца, опухшее, в пятнах, с жесткой щетиной, под невидящими глазами словно рябь на воде мешки, он лишь смутно напоминал мне моего отца, это изображение накладывалось поверх моего собственного. И я не на шутку пугалась. Лихорадочно ощупывала свое лицо, уши, оттягивала веко, чтобы поглубже заглянуть в глаз, найти там себя и убедиться что я еще человек. Что сама я еще не превратилась в тролля. Я так боялась, что однажды незаметно просто превращусь в него. Ведь во мне текла его кровь. Я представляла, что она грязная, ядовитая - течет по венам и отравляет мое тело. Я практически чувствовала это, как с каждой минутой, я меняюсь, превращаюсь в нечто совершенно другое.
Я не могла даже представить какого жить ребенку с такими мыслями и лишь сейчас эти ощущения я могу облачить в слова и лишь вкратце, слишком поверхностно описать всю глубину чувств, на которые был способен ребенок. И до сих пор периодически, когда я смотрела в зеркало, то вспоминала те свои мысли и страхи. И понимала, что никуда они не делись, выросли со мной, забившись куда-то в угол, покорно ждали того времени, когда можно в очередной раз вылезти на поверхность и напомнить о себе.
Для начала я решила умыться. Из нескольких десятков маминых баночек и колбочек, которые населяли длинную полку, которую папа специально сделал для нее, я выбрала самый приятный на вид тюбик. Папины пена для бритья, лосьон, зубная паста и в отдельном стаканчике стоящая щетка уместились с краю, стояли отдельным маленьким государством.
Они жили точно также. Два независимых государства под одной крышей. Никто не влезал на чужую территорию, периодически возникали конфликты и подписывались мирные соглашения. Они мирились с вынужденным соседством, а точнее сказать просто свыклись за столько-то лет. Им было удобно. Если раньше, еще когда кровь в их жилах не застоялась, когда скандалами они ревностно пытались вернуть к жизни свои отношения – отношения двух когда-то любящих друг друга людей, а не просто супругов, они и могли все изменить, разъехаться, разойтись, потому что были молоды, потому что еще не успели прирасти к этому дому, когда не боялись изменений и наоборот так отчаянно их желали, то сейчас об этом не могло идти и речи. Хотя я и не жила больше в этом доме, я знала, что они разговаривают только по делу, перебрасываясь сухими предложениями.
Но были ли они несчастны? Точно ответить я не могла. Мама периодически на него ругалась, но такой уж неприязни в ее голосе я не слышала. То же можно было сказать и об отце. Возможно, они просто слишком долго были вместе и слишком привыкли друг к другу.
Но я понимала совершенно четко, что ничего не изменится. С возрастом их чувства слишком обленились, слишком иссохли и на какие-либо изменения, даже маленькие сил уже не хватало, ровно как и желания.
Брызнув немного маминого геля, на ладонь, я его вспенила и на пол пути к лицу задумалась. А зачем? Надо. А зачем? Смыв белую пену с рук, я снова посмотрела на себя в зеркало. Что ты делаешь со своей жизнью? Что ты делаешь с собой?
- Что ты делаешь?- я крикнула так громко, как только могла, выжимая из себя все до последнего звука. Как глупо это было, какая же я была жалкая. Я и правда на секунду подумала, что смогу докричаться до себя. До той себя, которая хваталась за каждую возможность, которая пела, не страшась звука собственного голоса, той Ро, которая слепо бросалась в огонь любви и не боялась сгореть. Я помню ее. Сейчас она кажется лишь еще одним человеком, которого я знала, но потеряла. В этих глазах не было той Ро.
Я все ждала, когда, наконец, выступят слезы, они сидели внутри, душили меня и отравляли, и я никак не могла от них избавиться. Силы как будто разом покинули мое тело. Я думала слишком много, эти голоса, эти мысли пытались перекричать друг друга, я не могла расслышать, не могла ответить. Я перестала что-либо понимать, а они продолжали разливаться по моему телу и заполняли каждую клеточку, такие тяжелые словно свинец, тянули меня вниз. Я успела лишь добраться до дивана в гостиной, упала на мягкую поверхность и проспала до вечера, пока не вернулись родители с Риком.
Угнетающе пустой и тихий дом резко наполнился звуками, отчего я вскочила еще до того, как поняла что происходит. Я машинально пошла к двери, отряхивая по дороге остатки сна, поправляя одежду и гнездо на голове. Когда я вышла к своей семье, они остановили свою возню, папа и Рик тащили тяжелые пакеты с продуктами и кинулись ко мне. Рик так обрадовался, как будто мы с ним не виделись несколько месяцев, он первый подошел ко мне и крепко обнял. За ним двинулась и мама, но остановилась в нескольких шагах и оценивающе осмотрела меня с ног до головы. Ей явно не нравилось то, что она видела. Эта мысль меня окончательно разбудила.
- Только не говори мне, что ты в этом приехала, - с издевкой в голосе сказала мама. На секунду я подумала, что ужасно соскучилась по ее голосу и этой фирменной интонации. Хоть что-то в этом изменчивом мире остаётся вечным. – Где ты вообще откопала это тряпье?
Не дожидаясь ответа, она кротко обняла меня и, захватив пару пакетов, пошла сразу на кухню. Папа последовал ее примеру. Но в отличие от нее он ничего не сказал, лишь ласково посмотрел на меня и улыбнулся, а затем крепко обнял меня и долго не выпускал. Я вдыхала аромат его одеколона, которому он был верен сколько я себя помню. От мужских одеколонов меня тошнило, в парфюмерных я старалась быстро пробежать мимо мужского отдела, а когда кто-то рядом, Макс периодически страдал этим, перебарщивал, я отсаживалась. Я ничего не могла с собой поделать, как и с запахом кокоса или жареной печенки, но папин одеколон мне ужасно нравился.
Он поднял с пола оставшиеся пакеты, но обернулся и спросил как у меня дела, в глазах его сверкнуло некоторое беспокойство. Может как раз таки из-за того что мы были слишком похожи, он чувствовал малейшие перепады моего настроения, хотя обычно и бездействовал, ограничиваясь подобными вопросами и расстроенным выражением лица. Если раньше меня это обижало, я чувствовала себя брошенной, то сейчас меня все устраивало. С возрастом между нами установилась какая-то невидимая, необъяснимая связь и уже от этого мне было спокойнее.
«Хорошо».
Хорошо. Я так устала им врать. Но как я могу рассказать о том, чего сама не понимаю. Чем они мне помогут? Я проглотила это слово, горькое и липкое, оно медленно стекало по моему горлу, а на языке так и остался ужасный привкус. Хорошо - это мое самое нелюбимое слово. Как ты себя чувствуешь? Хорошо. Прости меня за это. Хорошо. Приклоняйся передо мной. Хорошо. Уходи. Хорошо.
Мама уже начала готовить, вихрем вертелась по кухне, казалось, что у нее появилась еще одна или даже две пары рук. Папа с братом уже успели разбежаться. Я села у окна, заворожённая смотрела за тем, как ловко она орудовала большим кухонным ножом. Меня с детства поражало то, как быстро она могла все нарезать и ни разу не порезаться.
Как обычно она отказалась от моей помощи. Мне всегда казалось это очень забавным. Она ругала меня за то, что я до сих пор не умею прилично готовить, «муж от тебя сбежит», и так и не обзавелась хотя бы тоненькой кулинарной книгой и не владела хотя бы базовыми рецептами, я никогда с ней не спорила и не только в угоду ей, но и потому что это была сущая правда. Приготовление простого теста было для меня огромной загадкой, рис всегда слипался, а супы были ни чем иным как просто овощами плавающими на поверхности воды в кастрюле. Но дело было не в этом. Она ругала меня, но с самого детства гнала с кухни, как только я переступала порог. А когда мне хотелось чему-то научиться, я долго выпрашивала ее и она наконец сдавалась, терпение у нее кончалось еще до того, как я брала в руки необходимый столовый прибор. Лишь когда я сама больше от обиды, чем из интереса упрекала ее в этом, она все-таки давала мне в руки нож и овощи, реже мясо. А потом критиковала нарезку и демонстративно все переделывала, бурча себе под нос, что я ничего не умею. Но она делала это не со зла. Со временем я это поняла и была очень рада этому новому знанию. Сейчас, это напоминало мне некую детскую игру, перекочевавшую уже во взрослую, насколько это возможно сказать, жизнь, и я с удовольствием в нее играла.