16
—Арт, слушай меня! — Авель упал перед ним на колени в мокрый песок, пытаясь поймать его взгляд. — Что с тобой? Говори! Болезнь? Да что с тобой наконец происходит?!
—Уходи… — прошептал Арт, его зубы стучали от холода, которого не было в воздухе. — Пожалуйста, просто уходи. Не надо… этого.
—Какого «этого»?! — Авель схватил его за плечи. Тело под дождевиком было костлявым, почти невесомым. — Я не уйду! Ты понимаешь? Я уже уходил! Один раз! И это было самой большой ошибкой в моей жизни! Я не уйду снова, пока ты не скажешь мне, что здесь происходит!
—Ты не поймёшь… — Арт попытался вырваться, но у него не было сил. Его попытка превратилась в жалкое, беспомощное дерганье.
—Попробуй! Заставь меня не понять! Кричи на меня! Плюнь мне в лицо! Но скажи ПРАВДУ!
И тогда в Арте что-то надломилось. Не внешне — внутри. Та плотина отчаяния, страха и гордости, что сдерживала его все эти месяцы, рухнула под тяжестью его прикосновения, его голоса, его упрямого, слепого присутствия.
Он закинул голову и издал звук, от которого у Авеля похолодела кровь. Это не был крик. Это был какой-то надрывный, хриплый вой, полный такой неподдельной, животной агонии, что казалось, рвётся сама ткань реальности. Слёзы хлынули из его закрытых глаз ручьями, смешиваясь с дождём и слюной.
— Я НЕ МОГУ! — заорал он, наконец, и его голос сорвался на визг. — Я не могу больше! Мне больно! Мне страшно! Я устал! Я ТАК УСТАЛ, АВЕЛЬ!
Он бил кулаками по собственным коленям, по мокрому песку, захлёбываясь рыданиями.
—Я пытался… я думал, смогу… исчезнуть красиво… чтобы ты… чтобы ты меня возненавидел и жил дальше… А ты… ты пришёл! Зачем ты пришёл?!
Авель, ошеломлённый, не отпускал его плечи. Он никогда не видел его таким. Никогда. Даже в горах, в момент признания, была сдержанность, была боль, но не эта первобытная, разрушающая истерика.
—Я пришёл, потому что ты мне нужен! Потому что ты — мой друг! Или был! Или чёрт знает кто! Но я не могу просто вычеркнуть тебя!
—Вычеркни! — взвыл Арт, дико глядя на него красными, безумными глазами. — Вычеркни,потому что я УМИРАЮ, Авель! Понимаешь? Я УМИРАЮ!
Воздух вырвался из лёгких Авеля, словно его ударили в солнечное сплетение. Слово повисло между ними, тяжёлое, нереальное, неправильное.
—Что… Что ты говоришь?
—Умираю, — прошептал Арт, и его истерика внезапно сменилась ледяной, мертвенной тишиной. Вся дрожь ушла, осталась только абсолютная опустошённость. — У меня… болезнь. Сердца. Редкая. Неизлечимая. Осталось… мало. Полгода, может 3 месяца. Может меньше.
Он говорил ровно, без интонации, как врач, зачитывающий историю болезни чужого человека.
—Амилоидоз. Белок откладывается в сердце. Оно каменеет. Перестаёт качать кровь. Сначала слабость.Потом… потом просто конец.
Авель слушал, и мир вокруг медленно терял цвета и звуки. Шум прибоя, дождь, холод — всё отступило. Остались только эти чудовищные слова, падающие, как камни, в тишину его сознания.
—Почему… Почему ты не сказал? — его собственный голос прозвучал глухо, издалека.
—Чтобы вот этого не было, — Арт слабо махнул рукой, указывая на пространство между ними, на боль в глазах Авеля. — Чтобы не видеть этого в твоих глазах. Ужаса. Жалости. Я хотел… я хотел оставить тебе чистую боль. Боль от предательства. Её можно пережить. Её можно простить. А как пережить это? — Он посмотрел на свои трясущиеся руки. — Как простить мир за то, что он забирает тебя у меня? Опять. Но на этот раз — навсегда?
Он снова начал плакать, но теперь уже тихо, безнадёжно.
—Я видел, как ты искал меня. Я читал твои сообщения. Каждое. И мне хотелось… мне хотелось крикнуть. Но я не мог. Потому что если бы ты нашёл меня тогда, ты бы увидел это. Ты бы взял на себя мой крест. И я… я не мог тебе этого дать. Лучше пусть ненавидишь живого, чем будешь оплакивать умирающего.
Авель медленно опустился с колен в песок, рядом с ним. Ветер выл, но он не чувствовал холода. Внутри была только абсолютная, вселенская пустота, в которую теперь пролилась эта страшная, невероятная правда. Он смотрел на профиль Арта, на резкие тени под скулами, на синеву у губ, которую он раньше принимал за усталость. Теперь он видел в этом печать. Печать конца.
Он не нашёлся что сказать. Не было слов. Ни утешений, ни криков, ни вопросов. Была только тишина, наполненная правдой, которая была страшнее любой лжи, любого предательства. Его друг умирал. И пытался умереть в одиночестве, чтобы избавить его от боли.
И в этой тишине, под ледяным дождём, рухнули все его обиды, весь гнев. Осталось только одно — огромное, бездонное горе и острое, режущее осознание, что времени почти не осталось.