15
Диагноз звучал как странное, чужое слово: «амилоидоз сердца». Потом были объяснения врача: редкое, прогрессирующее, Осадочек белка в сердечной мышце. Сердце превращается в камень. Срок: полгода, может, чуть больше, если повезёт. «Качество жизни будет стремительно ухудшаться. Одышка, отёки, слабость.
Арт вышел из клиники на парижскую улицу. Солнце било в глаза, люди смеялись. Он чувствовал себя нереальным, будто-бы случайно зашёл в чужой, слишком яркий мир. Внутри была только ледяная, кристальная ясность. Вот она — причина. Причина вечного холода. Причина дрожи в руках. Не нервы, не усталость. Крошечные, невидимые кристаллы, медленно душащие его сердце.
Первой мыслью была не страх. Было облегчение. . Он сломан физически. Окончательно. Это не его вина. Это не слабость. Это факт, как закон физики.
А второй мыслью — Авель.
Его сообщение на телефоне, присланное час назад: «Видел сегодня кота, точную копию того, дворового, рыжего.»
Арт сел на лавочку и закрыл глаза. Он представлял его лицо. Живое, озабоченное, смеющееся. Семь лет боли, которую он ему причинил. Семь лет, которые тот таскал на себе груз вины. И вот теперь… что? Показать ему это? Сделать его свидетелем медленного, унизительного угасания? Стать обузой, предметом жалости, живым напоминанием о смерти?
Нет. Ни за что.
Он не боялся умирать. Он боялся умирать на его глазах. Боялся увидеть в его глазах ту же немоту, тот же ужас, что были тогда, в горах, но приправленные теперь ещё и состраданием, долгом, обязанностью. Он не хотел быть чьим-то долгом. Особенно его.
Решение созрело мгновенно. Чистое, как лезвие. Исчезнуть. По-настоящему. Не как в семнадцать — в панике. А как взрослый, осознанно. Дать ему чистый разрыв. Пусть злится. Пусть ненавидит. Пусть думает, что Арт — эгоист и чудовище, которое снова сбежало. Это будет лучше. Это даст ему свободу. Гнев лечит быстрее, чем жалость. Ненависть освобождает от обязательств.
Он написал заявление об увольнении. Съехал с квартиры, оставив ключи. Купил билет в один конец — Снял комнату в обшарпанном домике у старой женщины, которая почти не видела и не задавала вопросов. Он сказал, что пишет книгу. Правдой конечно же, это не было.
С собой он взял только пачку лекарств — обезболивающие, диуретики, чтобы снять отёки, — ноутбук.
Три месяца ада. Не метафорического. Физического. Его тело предавало его с каждым днём. Одышка появлялась, даже когда он переворачивался в кровати. Слабость была такой, что порой он часами лежал, глядя в потолок, не в силах подняться за стаканом воды.
Но хуже слабости была совесть. Он сидел в своей конуре и через старый, медленный ноутбук следил за поисками Авеля. Он видел, как тот звонил.Читал его отчаянные сообщения в мессенджерах. Видел, как его номер появлялся в вызовах на своём отключенном телефоне (он вставил сим-карту раз в неделю, чтобы проверить). Он видел его панику, живую, раскалённую, сквозь цифровые остатки следов.
Каждый раз, читая «Арт, ты там?», он сжимался от боли, острее, чем от любой таблетки. Его пальцы дрожали над клавиатурой. Он хотел ответить. Хотел написать: «Я здесь. Мне страшно. Помоги». Но он кусал губу до крови и выключал ноутбук.
Однажды, через неделю после своего исчезновения, он рискнул выйти в интернет-кафе.И увидел в ленте новостей маленького парижского издания о поиске человека. Были описаны приметные черты. Арт узнал себя.Арт знал. Это был он. Его Авель.Искавший его и доведённый до ручки. Доведённый им.
Он вышел из кафе и его вырвало прямо в канаву. Жёлчью и слезами. Он рухнул на колени в грязь, давясь рыданиями, которые вылились в беззвучный хрип. Он причинял ему такую боль. Снова. Но он верил — это была боль на перспективу. Короткая, острая, чистая боль предательства, которая со временем превратится в горечь, а потом — в тихую печаль и свободу. Лучше, чем месяцы, а то и годы, проведённые у постели живого трупа, наблюдая, как тает человек, которого ты когда-то любил.пусть и по своему. Арт это знал.
Он стал призраком, который сознательно мучает живого. И это было его крест. Его последнее, самое тяжкое наказание — осознавать каждый день, что его уход причиняет адские страдания. Но он нёс его, потому что верил, что в конце этого ада для Авеля будет свет. А для него, Арта, конца не будет. Только тьма. И он согласился на это.
День своего рождения он встретил на их берегу. Он приходил сюда часто в последний месяц. Когда хватало сил. Сидел и смотрел на море. Вспоминал не боль и не ссоры, а смех. Тот самый, громкий, заразительный смех Авеля, когда он кидал те самые «блинчики». Это воспоминание грело его изнутра лучше любого лекарства.
Он не ждал его. Не надеялся. Он думал, Авель уже отчаялся, уже ненавидит его так, что даже мысль о береге будет для него ядом.
И вот он увидел его. Идущего по песку с таким знакомым, решительным и потерянным видом. Арт замер. В его опустошённом, отрешённом мире появилась точка боли. Яркой, живой, невыносимой.
Он видел шок на его лице, сменяющийся яростью. Слушал его крики. И каждое слово било точно в цель. «Эгоист!» «Ты решил за меня!» И самое страшное: «Ты украл у нас всё!»
Арт хотел крикнуть в ответ: «Я спасаю тебя! Спасаю от худшего зрелища! Я дарю тебе ненависть, потому что она даст тебе силы жить дальше без меня!»
Но он не мог кричать. Он мог только сидеть и смотреть своими мутными глазами, в которых уже отражался не мир, а приближающийся конец. Он говорил обрывочными фразами, пытаясь донести свою уродливую, чудовищную правду: «Я умер тогда, в горах или тогда на море».
Он видел, как Авель плачет. Видел, как его гнев разбивается о каменную стену его болезни. И в этот момент Арт понял страшную вещь: он проиграл. Его план не сработал. Авель не принял ненависть. Он увидел страдание. И это было хуже.