14
Три месяца прошли в тупом, механическом существовании. Авель работал на износ, почти ночуя в офисе, лишь бы не возвращаться в квартиру, где каждый угол кричал об отсутствии. Гнев выгорел, оставив после себя тяжёлую, липкость отчаяния и полного непонимания. Он перестал искать. Перестал спрашивать. Однажды он даже удалил его номер из телефона, но через час в панике восстановил его из архива. Он не мог. Даже как надгробие — пусть будет.
Приближалась дата, которую он ненавидел и ждал одновременно. День рождения Арта. Раньше это был их общий праздник — на берегу, с костром, дурацкими подарками и разговорами до утра. Теперь это был день мертвеца, которого он не мог похоронить.
Авель решил поставить точку. Ритуальную, бессмысленную, но точку. Он поедет на их берег. В день его рождения. В последний раз. Скажет всё, что не успел, вслух ветру и морю. И навсегда закроет эту дверь в собственной душе.
Он приехал на рассвете. День был промозглым, осенним, точно таким, каким был в день их первой встречи. Море металось в серой пене, небо низко нависло свинцовой пеленой. Авель шёл по песку, к их валуну, но не сел. Стоял, глядя на волны, собираясь с духом для прощальной речи, которую репетировал в уме всю дорогу.
И тогда он увидел фигуру. Далеко, у самой воды, там, где волны разбиваются о камни. Кто-то сидел на корточках, что-то делая у кромки. Серая потрёпанная кофта.Что-то в осанке, в наклоне головы заставило сердце Авеля остановиться, а потом забиться с так, что в глазах потемнело.
Он пошёл. Сначала медленно, потом быстрее, почти бегом, по мокрому песку. Фигура обернулась на звук шагов. Капюшон свалился.
Это был Арт.
Но не тот, которого он видел в Париже — бледный, худой, но собранный. И уж тем более не тот, каким помнил. Лицо было измождённым до неузнаваемости, с впалыми щеками и синюшными тенями под глазами, которые теперь казались провалившимися. Руки, которые что-то держали, тряслись с мелкой, неконтролируемой дрожью. Но самое страшное — глаза. Пустые. Мутные. Как у человека, который долго смотрел в темноту и забыл, как выглядит свет.
Арт смотрел на него без удивления. Без страха. Без ничего. Как на часть пейзажа — на облако или на камень.
— Ты, — хрипло сказал Авель, останавливаясь в двух шагах. Всё, что он готовил, все прощальные слова улетучились. Осталась только ледяная ярость, смешанная с шоком. — Жив. Конечно. Где ты был? Где ты, чёрт возьми, был?!
Арт медленно, как автомат, опустил взгляд на свои руки. В них он держал несколько плоских камешков. Он попытался встать, пошатнулся. Авель инстинктивно сделал шаг вперёд, чтобы поддержать, но сдержался, сжав кулаки.
— Здесь, — глухо ответил Арт. Его голос был разбитым, безжизненным.
—«Здесь»?! Три месяца! Три месяца я… — Авель задохнулся от ярости. — Я звонил в полицию! Я обыскал пол-Парижа! Я думал, ты… я не знал, что думать! А ты «здесь»?!
—Мне некуда было больше идти, — просто сказал Арт. Он бросил один камень в воду. Тот упал, не подпрыгнув ни разу. — Всё остальное… кончилось.
Авель не понимал. Его мозг отказывался воспринимать эту картину: Арт, его Арт, гений слова, человек, построивший новую жизнь в Париже, сидит на грязном берегу в грязной какой-то серой кофте и бросает камни.
—Что с тобой? — прошептал Авель, и его голос дрогнул уже не от гнева, а от ужаса. — Что случилось? Болезнь? Деньги?Ты подсел на что-то?Говори! Отвечай! —голос сорвался на крик.
—Всё, — повторил Арт, как заведённый. — Всё случилось. И всё кончилось. Просто не осталось… сил. На поддержание. На ту красивую картинку, которую я тебе показывал. На притворство, что я справляюсь.
—Какую картинку?! О чём ты?!
—Париж. Работа.« — Арт горько усмехнулся, и это было жуткое зрелище. — Это была липа, Авель. Красивая, дорогая, парижская липа. Я держался на силе воли, которой почти не осталось. А когда ты приехал… когда ты увидел меня настоящего… я понял, что больше не могу. Не могу тебя обманывать. И не могу позволить тебе видеть… вот это. — Он махнул рукой на себя, на море. — Проще было исчезнуть.
Авель слушал, и внутри у него всё рушилось. Его гнев, его обида — они были направлены на предателя, на сильного человека, который сознательно причинил боль. А перед ним был… сломанный механизм.
—Так ты… ты всё это время… был болен? По-настоящему?
—Не «болен». Сломан, — уточнил Арт. — Окончательно. Ещё с той ночи на море. А потом просто трещина росла. Париж, работа — это была попытка заклеить её золотом. Не вышло. Когда ты написал в первый раз… это было как луч света в тёмной комнате. И одновременно — как удар. Потому что я понял, что даже если ты вернёшься, я уже не тот. Я пустое место. И тебе станет только хуже.
—Ты решил за меня?! — закричал Авель, и слезы наконец хлынули из его глаз, смешиваясь с дождём. — Ты решил, что лучше исчезнуть, чем дать мне ШАНС быть рядом? Чем дать мне право выбрать — уйти или остаться?!
—Какой шанс? — в голосе Арта впервые прорвалась искра чего-то живого — горькой, беспощадной иронии. — Смотреть, как я превращаюсь в это? Ты и так прожил семь лет с чувством вины. Я не мог обречь тебя на ещё большее.
—А я что, по-твоему, сейчас вижу?! — Авель ткнул пальцем в его сторону. — Я вижу тебя! И это в тысячу раз хуже, чем любое твоё «исчезновение»! Потому что я вижу, что ты страдаешь! И я ничего не могу сделать! И ты… ты даже не дал мне попытаться!
Арт смотрел на него своими пустыми глазами, и по его грязной щеке скатилась капля. Не дождя.
—Попытаться что, Авель? Починить меня? Это не чинится. Я мёртвый человек. Я умер тогда, в горах, умер когда ты мне все высказал на море. Всё, что было после — долгое, мучительное гниение. Париж, переписка… это были последние судороги. Я думал, смогу. Но нет. Не могу.
Они стояли друг напротив друга, разделенные метром и пропастью полного непонимания. Авель видел перед собой жертву. Арт в себе видел лишь неизлечимый диагноз. И не было моста между этими двумя правдами.
—Значит, так, — сдавленно сказал Авель, вытирая лицо. — Ты всё решил. Ты выбрал одиночество и… это. А мне что делать? С твоим «наследством»? С этой пустотой?
—Забудь, — прошептал Арт. — Злись на меня. Презирай. Считай эгоистом. Это будет… честнее. И легче для тебя.
—Не смей говорить, что для меня легче! — взревел Авель. — Ты не имеешь права! Ты украл у нас всё! Сначала — нашу дружбу! Потом — даже наш разрыв! Ты превратил всё в какой-то… в какой-то больничный ужас, и бред сумащедщего,в котором нет ни правых, ни виноватых, есть только больной псих и тот, кто вынужден на это смотреть!