13
Париж был ему отвратителен. Каждый камень, каждый луч тусклого света в сером небе, каждый звук чуждого языка — всё резало, как оскорбление. Он провёл в городе три дня. Три дня безумных, бесполезных поисков. Он обошёл все ближайшие хостелы, дешёвые гостиницы, показал фото Арта в кофейнях, которые тот упоминал. Никто не помнил. Он стучался в двери соседних квартир — люди пожимали плечами. Он сидел в отделении полиции, пытаясь подать заявление о пропаже человека, и слушал, как уставший офицер терпеливо объяснял, что взрослый мужчина, добровольно уволившийся и съехавший с квартиры, не является пропавшим без вести. «Он просто уехал, месье. У людей бывают свои причины».
Причины. Эта мысль сводила Авеля с ума. Какие могут быть причины, чтобы так? Чтобы выстроить эти хрупкие, новые мосты, позволить ему поверить, что хоть какой-то контакт возможен, а потом — просто рухнуть в никуда, не оставив даже клочка бумаги?
На четвертый день он вернулся в свой номер в отеле. Запах сырости, отбеливателя и отчаяния. Он больше не мог искать. Не было сил. Была только ярость. Она поднималась из глубины, чёрная, густая, удушающая. Она заполняла всё внутри, вытесняя панику и страх.
Он стоял посреди комнаты, сжав кулаки, и трясся. Не от холода. От бессильной, всепоглощающей злости.
—Как ты СМОГ? — прошипел он в тишину, обращаясь к человеку,которого не было рядом. — Как ты посмел? Опять!
Это было второе, самое чудовищное предательство. Первое, в шестнадцать, можно было списать на юность, на панику, на неумение справляться с чувствами. Но сейчас? Сейчас они были взрослыми. Они говорили. Они установили правила. Они нашли какой-то хрупкий, мучительный, но контакт. И Арт взял и сжёг это. Сознательно. Холодно.
— Ты знал! — его голос сорвался на крик, эхом отозвавшийся в голых стенах. — Ты знал, что я буду искать! Ты знал, что я сойду с ума! Ты видел меня в Париже, видел, как я волнуюсь! И ты всё равно это сделал! Ты всё рассчитал! Уволился, съехал, отключил всё!
Он схватил со стола пустой стакан и швырнул его в стену. Стекло разлетелось с сухим, ядовитым хрустом. Его не удовлетворило. Он хотел крушить всё. Выместить эту ярость, которую не на кого было излить.
Он думал о том, как Арт, вероятно, спокойно собирал вещи в этой своей вычещенной квартире. Как стирал историю переписки. Как выбрасывал сим-карту. Как планировал каждый шаг, чтобы исчезнуть безупречно. И всё это время, пока Авель писал ему глупые сообщения про котов и кофе, Он уже прощался. И не сказал ни слова.
— Эгоист! — кричал Авель, и слёзы гнева жгли ему глаза. — Чёртов, бессердечный, больной ублюдок? Всё всегда только о тебе! О твоей боли! О твоём страдании! А о том, что ты оставляешь после себя? О том, что в твоём молчании тонут другие? Тебе наплевать!
Он вспомнил свою боль тех семи лет. Ту пустоту, которую он таскал в себе. Виноват ли он был в их разрыве? Да. Но он остался. Он нёс этот груз. Он пытался жить с этой дырой внутри.
И самое ужасное — эта новая боль была острее первой. Потому что между ними была надежда. Хрупкая, едва теплящаяся, но надежда. На то, что они смогут быть в жизни друг друга. Пусть на расстоянии. Пусть как тихие спутники. А Арт взял и выстрелил в эту надежду в упор.
— Ты думаешь, тебе одному было больно? — Авель упал на колени среди осколков стекла, не чувствуя, как они впиваются в кожу. — Ты думаешь, я не мучился все эти годы? Каждый день! Каждый чёртов день я просыпался и первая мысль была — где ты? Жив ли ты? Ненавидишь ли ты меня? Я носил это, как тень! А ты… ты просто сбежал. Дважды. И второй раз — хуже, потому что ты дал мне понять, что можно иначе, а потом отнял. Это садизм!
Его гнев бился в клетке его тела, не находя выхода. Он хотел врезать Арту. Взять его за плечи и трясти, пока тот не закричит, пока не объяснит, не попросит прощения. Но его не было. Не было цели. Ярость была направленной в пустоту, и от этого становилась ещё невыносимее.
Он видел его худое, бледное лицо.И теперь, сквозь призму гнева, эти признаки читались иначе. Это не была просто болезнь или усталость. Это было решение. Признак того, что человек идёт к краю. И вместо того чтобы крикнуть о помощи, вместо того чтобы хотя бы молча протянуть руку — он оттолкнул. Он предпочёл, чтобы Авель думал о нём как о предателе, а не как о том, кто погиб.
— Даже сейчас… даже в этом ты эгоист, — сдавленно прошептал Авель, уткнувшись лбом в холодный линолеум. — Ты заставляешь меня ненавидеть тебя. Чтобы мне было легче? Чтобы я не искал? Ну так знай — не получилось. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя за твою трусость. За твоё молчание. За то, что ты украл у нас обеих возможность… возможности чего? Да даже просто возможности сказать «прощай» по-человечески!
Но даже сквозь эту ненависть пробивалось другое чувство — страшное, унизительное понимание. Арт не просто сбежал от него. Он сбежал от всего.Осознание этого не оправдывало его. Не прощало. Но делало гнев еще более горестным и бесполезным.
Авель поднялся. Вымел осколки. Умылся ледяной водой. На лице в зеркале был незнакомец — с впалыми щеками, красными от ярости и слёз глазами, сжатыми челюстями. Он собрал вещи. Поехал в аэропорт. Летел обратно в состоянии полной эмоциональной опустошённости. Ярость выгорела, оставив после себя горький, едкий пепел обиды.
Он пришёл в свою пустую квартиру. Всё было так же, как он оставил. Только теперь тишина в ней звучала иначе. Это была не тишина ожидания. Это была тишина приговора. Окончательного и бесповоротного.
Гнев не исчез. Он ушёл внутрь, присоединившись к старой боли, сделав её тяжелее и острее. Теперь у него было на кого злиться. Но от этого не стало легче. Потому что тот, на кого была направлена вся эта ярость, был вне зоны досягаемости. Он выбрал именно это. Намеренно. Оставив Авеля наедине с его гневом, его обидой и страшной, неизбывной мыслью: а мог ли он что-то изменить?Вопросы без ответов. Гнев без адресата. Пустота, которая теперь навсегда будет отзываться эхом его собственного крика.