17
Последующие дни и недели слились в один сплошной, болезненный кошмар. Ярость Авеля сменилась лихорадочной, отчаянной активностью. Он схватился за диагноз как за врага, которого можно победить. Он слышал только «полгода» и в его голове зажглась безумная надежда: медицина не всесильна, но она ошибается. Нужно найти другого врача, третьего, десятого. Нужно везти Артав Германию, в Швейцарию, куда угодно.
Арт сопротивлялся. Вяло, апатично, но сопротивлялся.
-Оставь, Авель. Всё решено. Я не хочу, чтобы меня тыкали иголками и пичкали химией ради лишнего месяца в полукоме.
-Это не «решили»! Это твоя болезнь «решила»! А мы будем бороться! - кричал Авель, листая на ноутбуке сайты иностранных клиник, его пальцы дрожали.
-«Мы»? - Арт слабо усмехался, лёжа на старой кровати в своей съёмной комнате, глядя в потолок. - Нет «мы». Есть я. И моё умирающее тело. А ты... ты просто не можешь принять факт.
-Не могу! И не приму! - Авель хлопал крышкой ноутбука. - Я уже один раз принял твоё решение как факт и потерял семь лет! Больше не потеряю!
В конце концов, он почти силой, на руках, вынес Арта из того домика и привез к себе. Он нанял частную сиделку, когда сам был на работе. Заставил Арта пройти все возможные и невозможные обследования в клиниках. Он таскал его по кабинетам, где уставшие врачи, глядя на снимки и анализы, лишь качали головами и повторяли то же самое: «Поддерживающая терапия. Облегчить симптомы. Шансов нет».
Каждое такое «нет» било Авеля по лицу, но он вставал и шёл к следующему. Он искал чудеса в интернете: знахарей, экспериментальные методы, диеты. Он потратил кучу денег на сомнительные лекарства, которые Арт молча выбрасывал в унитаз.
Арт наблюдал за этой суетой со стороны, как будто это происходило не с ним. Он принимал лекарства, которые выписывали, чтобы убрать отёки и боль. Он слабел на глазах. Прогресс был чудовищно быстрым. Через месяц он уже с трудом поднимался с кровати. Через два - почти не говорил, экономя силы. Его глаза, те самые, когда-то живые и глубокие, стали стеклянными и отстранёнными. Он уходил. Не сразу, не резко, а медленно, как закат, который уже нельзя остановить.
Авель, видя это, впадал в ярость отчаяния. Он кричал на сиделку, если та не так поправила подушку. Он скандалил с врачами по телефону. Он рыдал в ванной, чтобы Арт не видел, а потом выходил с натянутой, идиотской улыбкой и рассказывал, что «нашёл ещё один вариант».
Однажды, когда Арт был в особенно ясном сознании, он позвал его слабым голосом.
-Авель. Хватит.
-Что хватит? Воды принести? - Авель засуетился.
-Хватит спасать. Меня не спасти. Ты... ты спасаешь себя. От чувства вины. Но этим ты только мучаешь нас обоих.
Авель замер.Словно его окатили ледяной водой.
-Это не правда.
-Правда. Я устал. Я хочу покоя. Не борьбы. Не надежды, которая всё равно ложная. Я просто хочу... чтобы ты был рядом. Без этой суеты. Без этих поисков чуда. Просто... посиди со мной. Послушай, как дождь за окном. Вспомни что-нибудь смешное. Как мы тогда на крыше...
Авель опустился на стул у кровати и спрятал лицо в ладонях.Его плечи затряслись.
-Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты...
-Уходишь, - тихо договорил Арт. - Знаю. Это самое трудное. Но другого выхода нет. Прими это. Ради меня. Дай мне уйти в мире, а не в этой... в этой войне, которую ты объявил моей болезни.
Это был перелом. Авель сдался. Он уволил сиделку (но нанял другую, для самых необходимых процедур). Перестал звонить врачам. Выбросил все распечатки про чудесные методы. Он просто стал рядом. Каждый день после работы он садился у кровати и брал Арта за руку. Говорил. Обо всём. О работе, о дурацких случаях, о том, что видел по дороге. Иногда читал вслух - те книги, которые они любили. Арт чаще молчал, иногда слабо сжимал его пальцы в ответ. Иногда из его глаз катилась слеза.
Приехала Алиса. Увидев Арта, она побледнела, но не расплакалась. Она просто обняла его, долго и крепко, а потом села на кухне с Авелем и сказала: «Что нужно?» Она стала их тихим, ангелом-хранителем. Организовывала визиты медсестры, привозила еду, решала бытовые вопросы. Она была мостом в нормальный мир, который для них двоих уже перестал существовать.
Прощание было тихим. Однажды ночью Авель, дремавший в кресле, почувствовал, как рука в его руке обмякла. Он открыл глаза. Арт смотрел в потолок, его дыхание было едва слышным, прерывистым. Авель понял, что это оно.
-Я здесь, - прошептал он, прижимая его холодную ладонь к своей щеке. - Я здесь.
Арт медленно перевел на него взгляд.В его мутных глазах на миг мелькнула тень того самого, старого понимания. Он попытался что-то сказать, но получился лишь беззвучный выдох. Его губы сложились в подобие улыбки. Потом взгляд снова стал отсутствующим, устремился куда-то за пределы комнаты, за пределы мира. Дыхание замерло, стало реже, тише... и остановилось.
Тишина, которая воцарилась в комнате, была самой гулкой и ужасающей, какую Авель когда-либо слышал.
Похороны были маленькими и быстрыми. Только Авель, Алиса и несколько старых, уцелевших родственников Арта, которых пришлось разыскивать. Авель настоял, чтобы прах развеяли над их морем. Он вышел в море на лодке с рыбаком, которого уговорил за большие деньги. Когда лодка была далеко от берега, он открыл урну и высыпал серый пепел в воду. Ветер подхватил часть и унёс в сторону. «Блинчики на вечность», - подумал Авель с какой-то идиотской, ясностью.
После этого его мир окончательно пошёл под откос. Он не плакал. Слёзы кончились. Внутри была только чёрная, вязкая пустота, которая засасывала всё. Он перестал ходить на работу. Сначала взял отпуск, потом - долгосрочный больничный по «психологическим причинам». Он лежал на диване в той самой квартире, где умер Арт, и смотрел в одну точку. Часами. Днями.
Он не отвечал на звонки. Выключал телефон. Ел только когда Алиса приезжала, ставила перед ним тарелку и сидела напротив, пока он механически не проглатывал несколько ложек. Он не спал. Ночь была самым страшным временем, потому что в тишине он снова и снова проигрывал в голове последние месяцы, недели, минуты. Искал моменты, где мог бы сделать иначе. Где мог бы быть добрее, терпимее, где мог бы не кричать, а обнять. Где мог бы не тратить время на поиски чуда, а просто быть рядом.
Алиса пыталась. Она приходила каждый день. Говорила с ним тихо, пыталась расшевелить воспоминаниями, не связанными с Артом. Предлагала поехать куда-нибудь. Даже просто выйти прогуляться. Он мотал головой или просто не реагировал. Однажды она, в отчаянии, схватила его за плечи и потрясла:
-Он не хотел этого! Он не хотел, чтобы ты так себя уничтожал! Он ушёл, чтобы ТЫ ЖИЛ!
Авель посмотрел на неё пустыми глазами и тихо сказал:
-А зачем?
Ей нечего было ответить.
Он начал пить. Не чтобы забыться, а потому что это был самый простой способ что-то почувствовать. Жжение в горле, тупая тяжесть в голове. Он пил дешёвое вино прямо из бутылки, сидя в темноте. Однажды ночью, в пьяном угаре, он попытался дойти до их берега. Споткнулся, упал, разбил колено в кровь. Так и просидел на асфальте, пока его не подобрало такси, вызванное встревоженным соседом.
Наступила зима. Авель не заметил. Окно в квартире было постоянно закрыто, шторы задернуты. Он существовал в вечных сумерках. Алиса, видя, что не справляется, нашла ему психотерапевта. Уговорила сходить. Авель отсидел сессию в полном молчании, глядя в окно кабинета, и больше не пришёл.
Он стал мертвецом в собственной жизни. Тело было, функции работали, но внутри - мёртвая тишина. Боль была хоть каким-то подтверждением, что он ещё жив.
Однажды Алиса, уставшая и сама на грани, сказала ему:
-Я не могу больше, Авель. Я люблю тебя, как брата. Но я тону вместе с тобой. Я не могу тянуть нас обоих. Ты должен сделать выбор. Или ты начинаешь хоть как-то выкарабкиваться. Или... или я не знаю. Но я не могу это больше видеть.
Он посмотрел на неё и увидел в её глазах ту же боль,что была в его собственных - боль от беспомощности. Он кивнул. Понял. Он был якорем, который тянет её на дно. Ещё одна вина.
После её ухода он встал с дивана, впервые за много дней. Подошёл к окну, раздвинул шторы. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. На улице был снег. Чистый, холодный, безразличный. Мир жил без Арта. Солнце вставало, люди спешили по делам, дети смеялись.
Он одел первую попавшуюся куртку и вышел. Не зная куда. Ноги сами понесли его по знакомым улицам. Он дошёл до набережной, но не к их месту, а к публичному пляжу. Он сел на холодную бетонную плиту и смотрел на замёрзшее, серое море. Внутри по-прежнему была пустота. Но теперь в этой пустоте не было паники. Было только принятие. Принятие того, что боль не уйдёт. Что он никогда не будет прежним. Что часть его навсегда осталась в той комнате, держа за руку уходящего друга.
Он не знал, как жить дальше. Не было сил, не было желания. Но он понял одну вещь: его страдание ничего не меняло. Оно не воскрешало Арта. Оно только губило тех, кто ещё остался рядом. Алису. Возможно тоже. Может, нужно просто научиться носить эту боль с собой. Не как крест, а как часть самого себя. Как шрам на душе.
Он сидел так долго, пока не онемели руки и ноги. Потом встал и пошёл обратно в свою пустую, холодную квартиру. Дорога казалась бесконечной. Шаг за шагом. День за днём. Так, наверное, и будет теперь. Без надежды на исцеление, но и без желания окончательно упасть. Просто движение вперед сквозь тишину, в которой навсегда поселилось эхо одного-единственного голоса.