7
Приглашение пришло на старую, заброшенную почту, которую я проверяю раз в полгода. «Сбор своих. Паб Лиз». Я собирался удалить его, как удалял всё, что приходило из того времени, из того города. Палец уже завис над кнопкой. Но что-то остановило. Не ностальгия —ее не было. Скорее, холодное, щемящее любопытство. Инженера, который хочет посмотреть на руины дома, который он сам взорвал.
Семь лет я строил новую жизнь. Кирпичик за кирпичиком. Терапия, работа, переезд во Францию.Я научился быть другим. Общительным, легким, «нормальным». Это был навык, как вождение или иностранный язык. Иногда я ловил себя на том, что смеюсь слишком громко или говорю слишком много, и внутри всё сжималось в тихом ужасе фальши. Но это работало. Люди покупались на эту лож. Коллеги, знакомые, редкие попытки отношений —все видели отполированную маску. Никто не догадывался, что внутри — выжженная пустота, и единственное, что там осталось жить, - это память о немоте в его глазах.
Я решил поехать. Не для примирения. Не для слезных сцен. Для закрытия двери чтобы наконец-то посмотреть в глаза не призраку из своей памяти, а настоящему Авелю. И сказать себе: И с этим можно жить. Или нельзя. Но все хорошо и это — факт.
Я стоял за баром когда увидел его. Он стоял у входа, потерянный, как мальчик. Та же уязвимость в осанке, те же глаза, которые всё видели. Меня пронзило острое, почти физическое чувство —смесь боли, и ледяной ярости. Ярости к нему за его молчание.которое заставило меня страдать вдвойне. И к себе — за то, что до сих пор это вижу.
Я включил обыденный режим. Улыбка, расслабленная поза, звонкий смех. «Дополз?» —спросил я, и мой голос звучал так непринужденно, что я сам себе поверил. Я играл для него спектакль «успешного Арта», который пережил свою подростковую драму и стал счастливым. Я видел, как он бледнеет, как не может подобрать слов. И мне было одновременно мучительно и... справедливо. Пусть видит. Пусть видит, каким я стал без него. Каким мне пришлось стать.
Уходя, я чувствовал не облегчение, а смертельную усталость. Я сделал то, зачем приехал. Я показал ему и, главное, себе —мост сожжен. Обе стороны. Теперь можно не оглядываться.
Я не пошел к морю. Я пошел к такси, которое ждало у паба. Садясь в салон, я бросил последний взгляд на старую вывеску. Там, в темноте, оставался он. Мой друг. Моя любовь. Моя самая большая неудача и моя самая долгая боль.
Телефон молчал. «Мы снова не поговорили. Мы просто подтвердили, что нам не о чем говорить».
Я смотрел на билет обратно и думал о странной вещи. Все эти годы я считал, что несу в себе одинокую любовь. Оказалось, я нес в себе злость. На него за его непонимание. На себя — за свою неспособность быть другим. И на мир —за то, что некоторые вещи просто не складываются, как бы сильно ты ни старался.
Внутри не осталось ничего. Ни любви, ни ненависти. Только тихий, безличный шум в голове и ледяная ясность: история окончена. Не красиво, не достойно, но — окончательно.
Я закрыл глаза, откинувшись в кресле. Завтра будет работа, звонки, текст. Будет жизнь, в которой нет места человеку по имени Авель. Теперь это был просто факт. Как направление ветра или фаза луны. С этим не спорят. Этому просто учатся соответствовать.
Арт не планировал задерживаться. Ранний рейс в Париж был забронирован, чемодан почти собран. Но ночью пришло письмо от главного редактора: «Срочно! По клиентскому проекту „Северный ветер" нужны правки по итогам вчерашнего созвона. Жду финальные файлы». Проект был крупным, деньги— значительными, а репутация— хрупкой. Отменить или перенести было нельзя. Он с ненавистью посмотрел на экран, выругался про себя и отправил короткое «Ок» в ответ. Пришлось менять билеты и продлевать бронь в отеле еще на два дня . Ирония судьбы казалась ему особенно злой: даже здесь, в этом городе, его держала работа —та самая работа, которая семь лет помогала ему не думать.
Именно поэтому он оказался в ближайшем супермаркете в обеденное время. Нужна была вода, кофе и что-то перекусить, чтобы пережить день за ноутбуком. Он бродил по полупустым рядам, думая о правках к тексту, когда за поворотом, у полки с печеньем, столкнулся с ним лоб в лоб.
Авель держал в руках две пачки одного и того же сорта, смотрел на них с глупым выражением человека, застывшего в нерешительности. Он поднял глаза. Увидел Арта. И пачки выскользнули у него из рук, упав на пол с глухим шуршанием.
—Черт, — тихо выругался Авель, нагибаясь.
Арт,действуя на автомате, тоже наклонился. Их головы чуть не столкнулись. Они подняли по пачке, выпрямились, и несколько секунд просто стояли, держа перед собой эти дурацкие упаковки, как щиты.
—Не улетел, —наконец произнес Авель. Это было не вопрос, а констатация, в которой слышалось что-то вроде обреченного удивления.
—Сорвался рейс,— соврал Арт. Сказать про работу значило бы начать объяснять что-то, вдаваться в детали. А он не хотел разговаривать. —Вернее, перенес. По работе.
—Ага, —кивнул Авель, не вникая. Он смотрел на печенье в своей руке, будто видел его впервые. —Я... просто проходил мимо.
—Вижу, — сухо сказал Арт. Он сделал шаг в сторону, намереваясь обойти Авеля и уйти в конец зала к кассам.
—Арт, —Авель произнес его имя так тихо, что тот почти не расслышал. Он остановился, не оборачиваясь.
— Вчера... Это было...
—Не надо, —резко перебил Арт. Он не мог выдержать еще одну попытку сделать вид что все хорошо. Не здесь, посреди магазина.
— Давай не будем. Не здесь.
—Да. Конечно. Глупо..
—Слушай. Я... я понимаю, что ты не хочешь разговаривать. И что вчера..Но... ты же застрял здесь. Нельзя же... нельзя просто так.
—Можно, —сказал Арт. —Легко. Мы только что доказали.
—Я не могу, — выдохнул Авель, и это прозвучало не как просьба, а как признание собственной слабости.— Я не могу знать, что ты в двух километрах, и делать вид, что тебя нет. Даже после вчерашнего. Это... это хуже.
Арт смотрел на него,на эту знакомую, упрямую складку между бровей. Он видел, как тот борется с собой. И внутри что-то дрогнуло: не жалость, а усталость от собственной брони.
—Кофе, — быстро сказал Авель.
—Просто кофе. В нейтральном месте. На полчаса. Чтобы не... чтобы не вот так вот в магазине.
Арт задумался.Это было безумием. Логика кричала: «Беги!». Но была и другая правда: он тоже устал. Устал от тяжести этого невысказанного груза, который таскал даже сюда, в этот безликий район.
—Полчаса,—согласился он.
—Но только не в пабе. И не на берегу.
—Знаю одно тихое место. Никого из наших не будет. Обещаю.