5
Колёса отстукивали бодрый, походный ритм. Мы ехали в горы. Моя идея — выношенная, выстраданная. «Надо же посмотреть, что там». Сзади оставалось море, школа, предсказуемая плоскость берега. Впереди — обещание высоты, другого воздуха.
Арт сидел у окна, тихий, как всегда в последнее время. Я устроился с Алисой напротив — тесно, плечом к плечу, на одной полке. Чтобы не скучать, я выдумал на ходу карточную игру с дурацкими правилами. Алиса смеялась, ловила меня на жульничестве и била картой по лбу. Было легко и весело. Пузырь тепла и глупости в прохладном вагоне. Иногда я бросал взгляд на Арта. Он смотрел в окно, но я видел напряжение в его спине, в сжатых руках. Как будто он не здесь, а где-то далеко.
— Арт, присоединяйся! Ты что, уснул? — окликнул я его.
—Нет. Просто смотрю, — ответил он, не оборачиваясь.
—Он в медитации, не трогай его, — сказала Алиса. Но в её голосе я уловил ту же лёгкую озадаченность, что чувствовал сам. Арт слишком ушёл в себя. Я махнул рукой: пусть отдохнёт. Впереди три дня приключений — расшевелится.
Горный воздух ударил в лицо на маленькой станции, как удар тока. Сырой, хвойный, пьянящий. Я вдохнул полной грудью и почувствовал прилив восторга: мы здесь! Восторг закончился, когда выяснилось, что карта на телефоне не грузится, а распечатанную схему я оставил на столике в поезде.
— Ничего страшного! — объявил я, отбрасывая досаду. Приключение же! — Гостиница «Эдельвейс». Не может быть далеко. Вперёд, к вершинам!
Мы побрели по единственной улице.Через полчаса стало ясно: мы ходим по кругу. Алиса предлагала спросить дорогу, но вокруг не было ни души. Я старался сохранять бодрость, но внутри уже копошилось раздражение на себя. Арт молчал, нёс самый тяжёлый рюкзак, и его молчание давило сильнее любого упрёка.
— Погодите, — наконец сказал он, останавливаясь. — Мы прошли этот дом с синим забором уже дважды. Давайте просто пойдём вниз, к реке.
Его голос был плоским,но в нём звучала уверенность, которой так не хватало мне. Алиса сразу согласилась: «Логично». Я лишь пожал плечами: «Ну, окей, ты у нас стратег». Мне было немного обидно, что выход нашёл он, а не я, но больше — стыдно за свою бестолковость. Через десять минут мы вышли к площади, а ещё через пять стояли у «Эдельвейса».
Хозяйка, добрая женщина, посмотрела на нас и спросила про номера. Один двухместный, один одноместный.
Воздух застыл.Мелькнула мысль: а как правильно? Что будет лучше? Я посмотрел на Арта — он был напряжён, как струна, глаза опущены. И я вдруг с абсолютной ясностью понял: он ждёт, что я брошу его. Что выберу быть с Алисой поближе. От этой мысли стало горько и гадко. Как он мог так думать?
— Конечно, мы с Артом вместе, — сказал я, хлопая друга по плечу. Пусть чувствует, что он не лишний. Пусть знает, что наша связь — основа, аксиома. — Двухместный. Алиса — королева одиночества в своём замке.
Алиса улыбнулась:«Меня устраивает. Надо же мне наконец почитать в тишине».
Арт кивнул.Но на его лице я не увидел облегчения. Там было что-то сложное, непонятное. Как будто моё решение его… ранило? Не мог же он на самом деле хотеть жить отдельно? Я отогнал эту мысль.
Наш номер был маленьким, с балкончиком на склоны. Я сразу разбросал вещи, занял тумбочку.арт молча, с хирургической аккуратностью разложил свои вещи. От него веяло холодом.
— Чего ты такой злой? — не выдержал я. — Горная болезнь на такой высоте не наступает.
—Устал с дороги, — буркнул он.
—Да ладно тебе. Впереди три дня свободы! Иди смотри, какой вид!
Он вышел на балкон.Я смотрел на его спину и не понимал ничего.казалось растет стекленная стена И я не знал, как её разбить, не порезавшись.
Вечером мы гуляли по городку шутил, заводил разговоры с местными, пробовал варенье. Хотел растормошить Арта, вернуть того старого друга, с которым можно дурачиться до упаду. Алиса была включена в это, она смеялась, фотографировала. А Арт шёл сзади. Молча. Я ловил его взгляд на себе и не мог расшифровать, что в нём: упрёк, грусть, злость? Он словно изучал меня, и от этого становилось не по себе.
Позже мы отправились на горячие источники. В раздевалке я, как всегда, не стесняясь, болтал всякую ерунду, пытаясь его расшевелить. Он отмалчивался. Когда мы вышли к воде, Алиса была уже там. В простом чёрном купальнике, красивая и недосягаемая, как горная нимфа. Обидно что у нас ничего не вышло, но может оно и к лучшему.Мы начали возиться, как дети. Это было естественно, весело. И где-то краем глаза я видел, как Арт медленно входит в воду с другой стороны. Его лицо было каменным. В тот момент мне впервые не понятно о чём он думает,казалось я всегда был близок к его мыслям,Я не понимал, что происходило с ним. Моё внимание к Алисе? Но мы же всегда трое! Мы — ведь друзья!
Весь оставшийся день Арт был как зомби. Он улыбался, кивал, но за его глазами была пустота. Я пытался шутить, вовлекать его в разговоры — всё разбивалось о непробиваемую стену. Я злился. Злился на его упрямство, на эту непонятную драму, которую он разыгрывал, портя нам всем поездку. Но под злостью копилась паника. Я чувствовал, что теряю его. И не знал, как остановить это падение.
Вечером был фестиваль фонарей. Волшебство — сотни огней на земле, десятки — уплывающих в небо. Алиса купила три фонарика. «Загадываем желание».
Я с азартом разрисовал свой маркером,загадав что-то общее, масштабное — про вечные путешествия, про нашу троицу. Арт стоял в стороне, сжимая в руках свой не тронутый фонарик, смотрел куда-то в сторону. Его отстранённость резанула меня по живому. Хватит уже! Надо будет поговорить. Может он переживает и не говорит о мне.
— Пошли запускать к реке! — позвал я, решив взять инициативу.
На мосту была толкучка.Меня и Алису на несколько секунд прижали к перилам. Я увидел, как народ запускает фонарики парами, и мне показалось это отличной, символичной идеей.
— Давай один на двоих! — предложил я Алисе. — Загадаем что-нибудь про то, чтобы наша троица не распадалась.
Она согласилась.Мы зажгли фонарик, он дрогнул, наполнился светом и поплыл из наших общих рук. Это было красиво. И в этот момент я обернулся, чтобы позвать Арта, чтобы он видел, что это и про него тоже.
И увидел его лицо. Оно было разбитым. Совершенно пустым и разбитым.
— Красиво, правда? — сказал я, ещё не понимая глубины катастрофы. — Мы решили, что одно общее желание — круче. Загадали, чтобы наша троица никогда не распадалась.
— Твоя троица, — произнёс он. Тихий, плоский, мёртвый голос. — Ты и Алиса запускаете фонарики. Ты и Алиса дурачитесь в источниках. Ты решаешь, кто с кем в номере. А я что? Вечный третий? Тень?
Мир перевернулся. Слова доносились как сквозь воду. «Тень». «Вечный третий». Это был бред. Кошмарный, несправедливый бред.
— Арт, что ты… — начал я, чувствуя, как из груди уходит воздух.
— Не «что ты»! — его голос сорвался, и в нём прорвалась такая горечь, что я отшатнулся. — Ты вообще когда-нибудь задумываешься? Или тебе достаточно просто бежать вперёд, таща всех за собой, и не думать, что они при этом чувствуют? Что я чувствую?
«Что ты чувствуешь?» — спросил я. И это был уже крик боли. Моей боли. От того, что меня обвиняют в том, в чём я не виноват. От того, что лучший друг видит меня как какого-то эгоистичного тирана.ему что.. Нравится Алиса?..
— Вместе? — он горько рассмеялся, глядя на наш фонарик. — Смотри. Ваш фонарик уже почти не видно. Он улетел. А я вот здесь. С пустыми руками.
Он разжал пальцы. Его фонарик, чистый, нераскрытый, упал на камни. Он развернулся и пошёл. Прочь. Оставив меня с Алисой и с грохотом обрушивающегося неба.
Я стоял, парализованный. Потом что-то щёлкнуло — инстинкт, ярость, страх. Я бросился за ним. Настиг у старой часовни, схватил за плечо, как будто если не коснусь, он исчезнит.
— Ты с ума сошёл?! — выдохнул я. Гнев и обида душили. — Какой «третий»? Какая тень? Ты мой лучший друг! Я всё делал для нас!
Он вырвался. Его глаза в свете фонаря были стеклянными, бездонными.
— Для «нас»? Для нас — это когда ты с ней зажигал фонарик, а я стоял в стороне? Ты не видишь, что происходит?
— Ничего не происходит! Мы просто дружим втроём! — крикнул я, но в собственный голос уже закрадывалась червоточина сомнения. А что, если он прав не в обвинениях, а в самом факте? Что-то происходит. Что-то, чего я не видел.
— Что она, что? — перебил он, и его тихий голос стал лезвием. — Что она выбрала тебя? Да я рад за тебя, понимаешь?.. Я бы, наверное, смирился, если бы это было просто про неё. Если бы я просто завидовал тебе.
Он сделал шаг вперёд. Мы стояли так близко, что я видел дрожь его тела. Не понимаю.
— Но это не про неё, Авель. Или не только про неё. Я не могу больше это носить в себе.
— Что? Что ты не можешь носить? — спросил я. И внутри всё сжалось в ледяной ком. Я боялся ответа. Жутко, до тошноты боялся. Не говори. Молчи. Не называй. Проносились у меня в голове.
Он посмотрел на меня прямо. В этом взгляде не было больше ни злобы, ни упрёка. Только обречённая, страшная правда.
— Я ревную. Я ревную тебя к ней. Потому что ты… ты для меня всегда был всем. Моей точкой отсчёта. А теперь этот дом… он как будто с другим жильцом. И я там лишний. Потому что я…
Он задыхался. Мир сузился до его бледного лица, до дрожащих губ.
— Потому что ты что? — прошептал я. Я не знал. Я уже видел это в тысяче его взглядов, которые не понимал.я думал что ему нравиться Алиса. И теперь казалось боялся услышать правда.
— Потому что я, кажется, влюблён в тебя.
Тишина. Густая, абсолютная. Шум реки вдалеке стал похож на белый шум в голове. Слова висели между нами: чудовищные, невероятные, обжигающие. «Влюблён. В меня». Мозг отказывался это обрабатывать. Это же Арт. Мой друг. Мой самый близкий человек. Кажется принять его чувства к Алисе было бы проще чем услышать это.
— Я не прошу ничего, — его голос сорвался, в нём послышались слёзы, которые он отчаянно сдерживал. — Я знаю, что это… не то, что ты можешь дать. Просто… теперь ты знаешь.
Он повернулся, чтобы уйти. Окончательно. Навсегда. И в этот миг я понял только одно: я не могу его так отпустить. Что бы там ни было, какие бы сложные, непонятные чувства ни обрушились на меня — я не могу потерять его. Я схватил его за руку. Не грубо. Скорее, беспомощно.
— Подожди. Просто… подожди секунду. Ты ничего не разрушил.
— Разрушил, — сказал он твёрдо, не оборачиваясь. — Ты теперь никогда не посмотришь на меня по-старому. И я тоже. Всё кончено.
Он выдернул руку. Его шаги затихли в темноте. Я остался один под жёлтым светом фонаря, на пустой улице, с лицом, на котором, наверное, было написано простое, животное недоумение.
В голове гудело. «Он влюблён. В меня». И тут же, следом: «А я-то? Что я?» Ничего. Пустота. Ни отвращения, ни ответного чувства. Только оглушительный шок и щемящая, острая боль за него. За ту муку, которую он носил в себе, пока я смеялся и строил планы. И ещё — страх. Дикий, панический страх. Потому что мой простой, ясный мир, где мы — трое друзей, рассыпался в прах. И я не имел ни малейшего представления, как из этого праха собрать что-то новое. Как теперь смотреть ему в глаза. Как дышать одним воздухом.он прав. Но как мне быть дальше.?