Невозможное.

«Я теряю часть чего-то важного.»
— Д.

*Рия

— Не отвлекай меня, — угрожает мне рыжеволосая.

Вот так? Как я могу отвлекать ее, когда и так просто сижу и молчу в тряпочку?

— Может мне уйти? — тихо спрашиваю, словно даю ей выбор, хотя внутри я уже почти готова уйти, если ей этого так не хватает.

— Было бы славно.

Ой, мне лишь в радость. Ее компания просто невыносима. Чем я не угодила Скарлетт — я не знаю, хотя до последнего оставалась к ней снисходительна. Мне не хочется с ней ссориться, но её нахальная уверенность, с которой она обращается со мной, как с пустым местом, раздражает.

Я даже не понимаю, почему это всё так важно. Зачем мне её одобрение? Зачем вообще всё это? Скарлетт, как и все вокруг, видит во мне лишь обузу.

— Я могу уехать, погулять. Пойдет?

— Ты идиотка? Чтобы Деймон мне потом лекции читал о том, что выпускать тебя — самое тупое решение?

Могу ли я хоть на секунду не быть проблемой? Кажется, нет.

— Ладно, прости. Я прогуляюсь по базе.

Ответом мне служит лишь тишина. Она даже не подняла головы, продолжая заниматься своим делом. И вот я снова остаюсь одна, с ощущением, что я никому не нужна и даже не имею права на свои собственные мысли.

Я поворачиваюсь и направляюсь к двери, стараясь не оборачиваться. Тишина за спиной только усиливает ощущение, что я — ненужная деталь этого механизма. Это место, где всё и все имеют своё место, свои роли. А я? Я оказываюсь лишней, как никто, кто просто не вписывается в картину.

Шаги по длинным коридорам звучат громко, как в пустом здании, в котором только я и могу быть. Вокруг — только металлические стены, которые не дают мне уединиться, не дают выдохнуть. Я не знаю, куда идти, но чувствую, что нужно просто уйти подальше, хотя бы ненадолго, чтобы не чувствовать взгляд Скарлетт за спиной, её недовольство.

В какой-то момент мне начинает казаться, что я просто ищу повод исчезнуть. Выйду на улицу, прогуляюсь, может, немного очистится голова.

Странно. Это высокоэтажное здание, а ощущение — как будто здесь никого нет. В голове у меня давно сложилась другая картина: огромный офис, ряды столов, люди за компьютерами, которые отслеживают что-то важное, обсуждают, сверяются, живут этим. Где-то внизу — жертвы, травмированные, испуганные, но живые...

А тут — тишина. Холодная, вязкая тишина.

На моем этаже пару людей, не знаю, может на нижних и правда есть активность, но мне туда соваться нельзя. Никуда нельзя. Мне запретили куда либо выходить, но тут так душно, что я правда не могу вынести это.

Если память не подводит, у входа была небольшая зона — пара лавочек, что-то вроде курилки. Там я хотя бы смогу вдохнуть настоящий воздух. Да, на улице холодно. Да, я без куртки. Но возвращаться в кабинет — значит снова слышать голос Скарлетт. А я лучше замерзну.

Я спускаюсь по лестнице — не хочу рисковать с лифтом, вдруг кто-то остановит, начнёт расспрашивать, вернёт обратно. Так будет надёжнее. Холод от бетона пробирается сквозь тонкую подошву кроссовок, но внутри всё равно жарче — то ли от раздражения, то ли от адреналина. Я будто совершаю побег. Глупый, детский, бессмысленный — но хоть что-то, что придает краску.

Холод снаружи встречает резким ударом, пробирающим сквозь одежду. Воздух влажный, с привкусом металла и озноба — будто зима здесь приближается надолго. Темное небо висит низко, скрывая верхушки зданий, и всё вокруг кажется выцветшим, как старая фотография.

Площадка у входа почти пуста. Пара бетонных плит, металлическая лавка у стены, облупившаяся краска на перилах. Рядом — урна, переполненная пластиковыми стаканами и обёртками. Кто-то недавно курил — запах всё ещё висит в воздухе, едкий, впитавшийся в камень и стены. Всё это — следы жизни, но без самих людей.

Лавка холодная, железо ледяное под ладонями. Сесть аккуратно, не касаясь спиной спинки, да поджать ноги, пальцы рук спрятать в рукава. Дышится легче. Здесь не душно, не давит потолок, нет взгляда Скарлетт, цепкого и злого. Только ветер, который шумит где-то вдоль углов здания, цепляется за волосы, пробирается под одежду. Он настоящий. Простой.

За стеклом входной двери — тусклый свет, ровные полосы потолочных ламп. Всё ровное, организованное. А тут — тишина, не как внутри. Живая тишина, наполненная звуками города: гул далёких машин, шелест мусора по асфальту, визгливый крик птицы где-то над крышей.

— Вот бы снег пошел... — шепчу, опрокидывая голову в темно-синие небо.

Вечер тянется долго, вязко. Дело к ночи, уже белые точки появляются, а Деймона всё нет. Они с Оскаром уехали ещё днём, напряжённые, раздражённые. А из-за той ссоры стало ещё хуже. Я наговорила... много. Может, и лишнего. Но внутри это всё горело — и просто не смогла больше молчать. Нужно было выговориться, иначе бы взорвалась.

Почему он вообще так резко отстранился, когда мы заговорили о той песне?

Хотя нет, он сам всё испортил. Получил по заслугам. Не могу я всё время угадывать его настроение, бояться задеть, бояться говорить. Он может быть нежным, обнимает, смотрит так, что сердце сжимается, а потом — как по щелчку — огрызается, холодеет, отталкивает. Ведёт себя как псих... а я должна это принимать?

Ещё и к Скарлетт этой привёз... Как будто мне мало всего прочего. Надо было прямо тогда развернуться и уйти, когда увидела её лицо. Она с самого начала смотрела на меня так, что я помеха, ошибка в системе.

Ладно. Плюсы. Нужно искать плюсы.

Теперь я знаю, где они держат базу. Как всё устроено — этажи, охрана, кто где сидит. Пусть меня и не пускают дальше своего этажа, но даже отсюда можно собрать кусочки. Кто-то вечно шепчется по рации, кто-то выходит в курилку, бросает взгляды — внимательные, нервные. Это не просто офис. Это что-то гораздо большее.

Я не знаю, зачем он это сделал. Хотел спрятать? Держать на виду? Или просто устал?

Иногда кажется, что у него на меня свои планы, которые сам не может до конца объяснить.

Ветер вновь дёргает волосы, тонкой ледяной нитью обвивает щёки и шею. Пальцы уже не гнутся, онемели, пришлось прижать колени к груди и обхватить их руками. Тело дрожит, но дышится глубже, легче. Воздух колет, обжигает изнутри, но наконец не давит.

Хорошо. Мир словно застыл, замерз.

Щелчок, лёгкий скрип петель — и из здания выходит кто-то. Высокий, светловолосый. Куртка короткая, серая, застёгнута небрежно, под ней — белая толстовка, капюшон наполовину сбит. Взгляд — спокойный, он тут не впервые. Работает? Лёгкие локоны и еле заметная серьга в ухе. Протягивает руку, зажигает сигарету — или просто ищет что-то в кармане, но внимание сразу приковывает. Под лампами черты лица будто вылеплены — чётко, точно скульптор поработал. Светлая прядь выбивается из-под капюшона, щеки чуть покрасневшие от холода, руки в карманах. Движется в сторону курилки, но не спешит.

Я с любопытством разглядываю его, пока наши глаза не встречаются.

Зеленые.

Глаза зеленые, я отсюда вижу.

Не отворачиваюсь. Пусть смотрит. Пусть гадает, что я тут делаю.

Любопытство — обоюдное.

Парень наклоняет голову набок, убирая не закуренную сигарету обратно в упаковку. Его губы расплываются в мягкой улыбке, и это.. красиво? Не пугает, не отталкивает. Простая улыбка, но до жути греющая.

— Что за звезда сияет тут? Не рановато? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне уже полностью.

Сердце запоздало поняло — это не Скарлетт, не Деймон, не кто-то из тех, кто давит своим присутствием. И всё равно оно вдруг начинает биться чаще, глухо отдаваясь в груди.

— Звезда? — голос звучит тише, чем хотелось, и я отвожу взгляд, не уверена, стоит ли продолжать этот странный разговор.

— Да, звезда, — просто отвечает он. Уже ближе. Голос бархатный, с лёгкой хрипотцой. Не насмешка, не подкол — будто действительно так подумал. — Сияешь одна, в холоде. И выглядишь так, будто у тебя вся вселенная внутри шумит.

Он не садится, не нарушает границы. Просто остаётся рядом. И от этого немного теплее.

Улыбка рождается сама, теплом прокатываясь по щекам. Я даже не пытаюсь её скрыть — почему бы и нет? Он милый. На первый взгляд — хороший. Спокойный, не торопится лезть с выводами, мне тоже не стоит.

Шмыгаю носом и убираю выбившиеся пряди за уши.

— Пока с неба падала, куртку потеряла, да? — это не упрек, добрая шутка. Незнакомец не жалеет себя, снимает куртку и протягивает ее мне.

Интересно, как незнакомцы могут неожиданно стать частью чего-то лёгкого и непринуждённого. Улыбка всё ещё не покидает моих губ, когда я принимаю куртку, чувствуя, как её ткань тянет к себе, словно одеяло в холодную ночь.

— Спасибо, — говорю, пытаясь не выглядеть слишком благодарной. Вроде бы, всё так просто, но что-то в его жесте тянет за собой внимание. Он просто сделал это, и этого было достаточно.

Заглядываю на него, но не нахожу ответа на то, что на самом деле в нём привлекло.

— Как тебя зовут?

— Мэйсон, звездочка, — хрипит, присаживаясь рядом.

Звездочка? Я? Это он мне прозвище уже дал? Звездочка... а мне нравится. Звучит хорошо, тепло.

Звезды — они такие, дарят свет и надежду, указывают путь. Я всегда любила рассматривать их ночью.

Слова медленно проникают в меня, и, к удивлению, не чувствую ни раздражения, ни скованности. Весь этот момент обретает новый оттенок, который я бы не смогла описать иначе, как «удивительно приятный».

— Звездочка, — повторяю, тихо, с улыбкой. — Мэйсон, ты не боишься, что все звезды в небе вдруг исчезнут? Или ты веришь, что они всегда найдут путь обратно?

Может, я слишком философствую, но все это словно тянет меня к новым мыслям, к новым открытиям. Да и собеседник нашелся..

Блондин продолжает смотреть на меня, а потом, словно вынимая что-то из своих мыслей, тихо говорит:

— Ты веришь, что в нашем мире есть что-то большее, чем мы? Или ты просто следуешь за светом, потому что не знаешь, куда идти?

Его вопрос так же неожиданно глубок, как и прозвище. Я чувствую, как будто мы вступаем в совершенно другую реальность, где каждое слово несет вес и таит в себе скрытые смыслы. Что-то меняется в этом моменте, и я не могу просто ответить на бегу.

— Мне кажется, я часто ищу что-то большее, чем просто ночь и звезды, — отвечаю я медленно, пытаясь найти слова, которые бы описали эти странные чувства. — Но что если свет — это не то, что нам кажется? Может, за ним скрывается нечто темное, что мы боимся увидеть?

Мэйсон вглядывается в меня, как будто пытаясь понять, насколько я серьезно это говорю, или может, читая меня в чем-то, о чём я сама даже не задумывалась.

— Темное... — он повторяет, словно играя с этим словом. — А может, темнота — это просто отсутствие света? Но иногда, в темноте, мы видим то, что никогда не замечали бы днем. Не всегда это что-то страшное. Иногда это правда. Или возможность.

Его ответ будто раскрывает что-то невидимое, и я ощущаю, как каждый его взгляд становится немножко ближе, а сама я всё больше теряюсь в этих вопросах.

— Ты как-то странно говоришь, Мэйсон. Словно в тебе есть что-то... скрытое.

Он чуть улыбается, не отвечая прямо, и взгляд его становится мрачным, как если бы он на мгновение задумался о чем-то важном, может, даже болезненном.

— Я тоже часто теряюсь, когда смотрю в темное. Но, возможно, это и есть часть пути. Не всегда он прямой.

Мэйсон качает головой, чуть заметно, почти лениво, будто этот жест ничего не значит, и в то же время говорит больше, чем слова.

— Ты не замерзнешь так? — уточняю, поправляя его куртку на своих плечах.

— Нет, — тихо произносит он. — Я привык к холоду. А ты — нет. Звезды ведь маленькие для нас, хрупкие. Их нужно беречь.

Я слегка улыбаюсь, но внутри что-то замирает. Он говорит с такой интонацией, словно уже был рядом с чем-то, что я только начинаю чувствовать. От него действительно веет теплом, и не только из-за куртки.

— А ты, значит, не звезда? — спрашиваю в полушутку, но с затаённым интересом.

Он на секунду смотрит в небо — сверяется — и отвечает:

— Я... скорее, спутник. Тот, кто идёт рядом, пока свет ведёт вперёд.

И снова этот тон — не герой, не спаситель, но и не просто прохожий. Он не объясняет, не торопится, просто позволяет словам медленно растекаться в воздухе, как тёплое дыхание в холодную ночь.

Я натягиваю куртку на плечах, вдыхаю запах — кофе, жасмин и что-то неуловимое, может, как утро, которого ещё не было. Приятно. Спокойно. А главное — с ним тихо. Не гнетущая тишина, нет. Скорее, та, в которой можно дышать.

— Ты работаешь здесь? На Деймона.

Мэйсон усмехается, глядя в небо, сами звёзды там рассказывают ему шутку, известную только ему одному. Зажигалка перекатывается между пальцами с лёгкостью — этот жест привычен, как дыхание.

— На него? — повторяет он, с каким-то почти ленивым удивлением. — Нет. Я не из тех, кто работает на кого-то. Мы скорее... пересекаемся. Периодически.

Он поворачивает голову ко мне, его взгляд теперь чуть острее, внимательнее.

— А кем ты тогда работаешь здесь? И зачем?

— Работаю?.. — Он словно пробует это слово на вкус. — Назови это наблюдением. Или... присмотром. За людьми. За словами. За тишиной между ними. Я здесь потому, что кто-то должен быть. Не все роли громкие. Иногда самые важные — те, что остаются в тени.

Пауза. И тишина вдруг становится ощутимой — как ткань, которой можно укутаться. Он не просто молчит, он даёт молчание, чтобы я могла его заполнить.

Он интересный, но я не способна разгадывать загадки, оттого и хмурюсь.

— Значит, ты работаешь с жертвами? Такую работу он доверил тебе?

Мэйсон делает паузу, как если бы размышлял о том, стоит ли открывать больше, чем нужно. Но потом его взгляд становится прямым, твёрдым, почти уставшим от своей скрытности. Он откидывает зажигалку и ставит её в карман куртки, словно эта маленькая деталь больше не имеет значения.

— Я не работаю с жертвами, — отвечает он наконец, его голос становится ясным, без намёков на загадки. — Я работаю с теми, кто ими становится. Или может стать. Моя работа — следить, наблюдать, предупреждать, если это нужно. Не вмешиваться, если не могу помочь. Но если дело касается Деймона — я делаю то, что требуется. Порой это не имеет никакого значения, кто ты. Важнее, что ты можешь сделать.

Он поднимает взгляд и замедленно опускает его на меня, будто поджидает реакции.

— Так что да, я на своём месте, не переживай. Вопрос не в том, кто я. Важно, что я могу предложить.

— Где же ты, Мэйсон, был в ту ночь, когда я была в казино.. — прошептала я.

Мы оба не придали значению моему замечанию. Что было, то было, может он вообще обо мне не знал? Деймон утверждал, что я случайная жертва, ему повезло на меня наткнуться. Хоть и с такими последствиями.

— Звездочка, иди внутрь, грейся.

— Не подумаю.

— Упрямая, почему?

— Меня там не ждут.

Парень замолкает, взгляд становится мягче, но не теряет той настороженности, как будто он понимает больше, чем хочет показывать. Он кидает быстрый взгляд на меня и улыбается, но это уже не та лёгкая усмешка, что была раньше.

— Не ждут, говоришь? — повторяет он, приподнимая бровь. — Возможно, ты сама себе не даёшь шанс на то, чтобы кто-то тебя ждал.

Слова висят в воздухе, а я чувствую, как они слегка цепляют меня, словно он каким-то образом читает мои мысли. Но я не даю себе слишком долго об этом думать, и отвечаю с лёгкой горечью в голосе:

— Может быть. Но мне, в общем-то, так даже проще. Чем ждать чего-то, что не случится.

— Понимаю, — говорит он тихо. — Но всё равно, если захочешь согреться... я рядом.

Здесь нет давления, но есть этот тихий намёк на то, что даже если я не решу идти внутрь, всегда будет возможность повернуть обратно.

Его рука кажется неожиданной, но при этом вполне естественной, как будто он давно привык так действовать. Легко, почти непринужденно, она скользит по моей талии, но я ощущаю каждый её прикосновение, каждый мускул, который чуть напрягается в движении. Он достаёт мобильник из кармана джинсов, и я замечаю, как его пальцы слегка касаются моей кожи.

Я не двигаюсь, только фиксирую этот момент. Никакого насилия, никакого давления — только его уверенность, мягкая и незаметная. Он остаётся в своём пространстве, не пытаясь завладеть моим.

Парень открывает экран телефона и быстро что-то набирает, не отрывая взгляда от меня.

— На всякий случай, — говорит он, передавая мне телефон. — Если захочешь позвонить. Или просто поговорить. Ты знаешь, где меня найти.

Кажется, я буду проводить с ним каждую свободную минуту, если она у меня будет...

— Я обязательно..

Нет.

Не успеваю договорить.

Резкий звук гудящих колес, как молния, прорезает ночную тишину. Машина несётся, и даже не успев приглядеться, я уже чувствую, как воздух вокруг меня меняется, как мрак сжался, становясь плотным и тяжёлым. Фары слепят, вырываясь из темноты, и я инстинктивно закрываю глаза, не успев произнести больше ни слова. Машина чуть не переворачивается, сам  водитель отчаянно пытается уменьшить скорость, но всё равно она скользит по дороге, едва не теряя контроль. Тормоза скрипят, сражаясь с гравитацией, и вскоре она, наконец, останавливается.

Дверь водителя распахивается с резким хлопком, и вместо привычного, уверенного Деймона, вдали оказывается тот самый парниша — юморной, беспечный, с улыбкой на лице. Но в этот момент его лицо не светится шутками. Он пыхтит, задыхаясь, когда выскакивает из машины, и спешно обходит её, дёргается за ручку соседней двери, и вот... я вижу его.

Деймон. И он не похож на того, кого я привыкла видеть.

В его руках — не просто тело. Это обрывки человеческой жизни. Девушка. Темноволосая, её волосы грязные, спутанные, словно её прическа когда-то была мечтой, а теперь — кошмаром. Она обмотана в плед, но я вижу — он не спасает. Плед — почти единственная часть её тела, которая ещё сохраняет какую-то форму. Руки девушки висят безвольно, как у куклы, а её голова — опрокинута на грудь, едва ли не в полусогнутом состоянии, как если бы она была просто слишком слабой, чтобы держать её.

Её дыхание — прерывистое, едва слышное, как если бы каждый вдох был последним. Грудь под пледом едва поднимается. Она почти не живёт.

Господи... что с ней произошло?

Я чувствую, как меня как будто парализует этот ужас. Взгляд не может оторваться, но я не могу понять, как реагировать. Мой мозг не успевает справиться с тем, что я вижу. Он несёт её, как что-то неважное, как вещь, не человек. Я вижу, как её лицо искривляется от боли, но она не может даже заплакать. Не может ничего. Её тело — просто оболочка. Лишь слабая попытка жизни в её взгляде, который уходит в пустоту.

Вокруг меня всё кажется чуждым, отстранённым. Оскар — где-то позади. Он молчит. Все молчат.

Деймон не смотрит на меня, как всегда, его лицо не выражает ни стыда, ни сожаления. Это как будто его обычное дело. Он переступает порог, и с ним — эта жизнь, которую он, очевидно, больше не считает жизнью. В его руках — только бремя.

— Она... живa? — я едва успеваю выдохнуть, не веря своим собственным словам. Но это не вопрос. Это крик боли, направленный не к нему, а к самому себе, к этому миру, который не может это вернуть, исправить, воскресить.

Деймон останавливается, бросая взгляд на меня. Его глаза холодны. Они не говорят "да" или "нет". Они говорят "это не важно".

— Её уже нет, — его голос равен, как всегда, как будто это обычный факт, а не трагедия. — Но она всё ещё дышит, и это достаточно для того, чтобы я забрал её.

Его слова — нож в сердце.

Они всегда им были. Режущими. Больными.

И ощущение, что в этом виновата я никуда не уходит. Я чувствую, как я теряю почву под ногами. Этот мир, этот человек — они чужды мне.

Мужчина, который только что выскочил из машины, быстро исчезает в толпе, будто растворяется в этом ужасном фоне, где люди, казалось бы, даже не замечают, что происходит. Он скрывается среди них, будто ему не нужно объяснять, что он только что принёс с собой. За ним Оскар, с каждым шагом более напряжённый, сопровождая двух женщин, которые идут с ним. Они выглядят... лучше, чем та, которую держал Деймон, но в их глазах нет жизни. Их тела — настолько измученные, что на них едва ли остаётся что-то человеческое. Лица побитые, но молчаливые, словно они уже не могут протестовать, не могут кричать.

Мэйсон хватает меня за плечи, утягивая в свою сторону. Я не сопротивляюсь, потому что я знаю — это не просто желание утащить меня куда-то. Это попытка спасти меня от этого кошмара. Но я, как в трансе, не двигаюсь, не могу ни думать, ни чувствовать. Он тянет меня к себе, и я, словно автомат, оказываюсь в его объятиях. Мои пальцы сжимаются вокруг его рубашки, и в следующую секунду я оказываюсь у него на шее.

Я замираю, как в камне, вжимаюсь в его плечо, чувствуя его тёплую кожу под своим лицом. Но это не приносит мне облегчения. Не успеваю понять, что происходит, когда только он может оставить меня в безопасности — в этой мгновенной тишине его присутствия. Я не вижу ничего, кроме его плеч, его дыхания, его голоса, и всё остальное становится размытым, отдалённым.

Мои глаза — сухие, но в них горит какая-то внутренняя буря. Дышать трудно. Все чувства — как в какой-то давящей пустоте. Я не могу понять, что с этим делать. Всё внутри меня перевёрнуто, а сам воздух — словно тяжёлый, как свинец. Это ужас, от которого не могу ни убежать, ни спрятаться.

Мэйсон не отпускает меня, его руки сжимаются сильнее, когда я, наконец, вырываю из себя слова. Он не отвечает сразу,  давая мне время почувствовать, что происходит. Его дыхание ровное, но я ощущаю, как напряжение не отпускает его даже здесь, в этой мертвой тишине.

— На втором этаже врачи, она будет жить, — его голос всё ещё остаётся спокойным, но я чувствую, что эти слова не дают ему покоя. Он говорит это, чтобы утешить, но сам понимает, что здесь ничего утешительного нет.

Так тут еще и врачи? Это прям база-база? Не офис, а действительно скрытое пристанище со всеми функционалами...

Но это не очень утешает.

— Мэйсон... — я повторяю, почти шепотом, пряча лицо в его плече. — Кто она? Почему? Забери меня отсюда, умоляю. Где тишина? Где спокойствие? Где место, где я смогу просто не думать?

Светловолосый сжимает меня ещё крепче, его рука, тянущая меня к себе, становится как будто защитой, но я понимаю, что даже он не может полностью избавить меня от этого ужаса. Я чувствую, как его взгляд куда-то уходит, он знает больше, чем я, он видел это раньше, но он не даёт мне ответа. Всё, что он может — это держать меня, пока я не смогу снова дышать.

Возможно, он сам не уверен в том, что я хочу услышать. В этом мире нет простых ответов. И этот мир, этот ужас, не уходит, как бы мы не пытались скрыться от него.

— Давай я дам тебе успокоительное и ты поспишь? М? — мужская рука поглаживает меня по волосам.

Хочется, чтобы он не останавливался. Пальцы, проводящие по прядям, будто собирают меня заново из кусков. С каждым движением становится чуть легче дышать. Не так страшно. Не так остро болит внутри.

Он рядом всего пятнадцать минут, но будто всегда знал, как держать правильно. Как говорить, чтобы не резало. Как молчать, чтобы не давило.

К горлу подкатывает ком. Ни слёз, ни истерики — просто усталость. Такая, что ломит в груди. Такая, от которой не убежать. Он не спрашивает, не лезет, не торопит. Он просто есть. Его присутствие — как покрывало, наброшенное на огонь, чтоб не сгореть.

— Ты не обязана, — говорит он ещё тише. — Но если хочешь... я здесь. Я не уйду.

Его слова ложатся на душу, как пепел после шторма. Тепло, глухо, будто сердце, наконец, перестаёт стучать в панике. Не потому что сдалось — потому что услышало, что не одно.

Я киваю. Не из слабости. А потому что впервые за долгое время хочется быть в чьих-то руках и не бояться.

— Да... давай. — почти шепот, почти мольба.

Всё размыто, будто мир утонул в густом тумане. Свет на потолке — тусклый, он мелькает над головой, и каждый миг словно тянется дольше, чем должен. Лифт поднимается, тихо гудит, а я почти не чувствую под собой ног.

Мы молча заходим внутрь, и только его рука, тёплая, уверенная, сдерживает расползающееся внутри оцепенение.

Этажи сменяют друг друга, как кадры на старой плёнке:
1... 2... 3...
Потом пауза.
4...
Я не считаю — я в них тону.
5... 6.

Шестой. Его этаж.

Лифт дергается лёгким толчком, двери открываются, и мне кажется, что с ними открывается что-то ещё — невидимое, спрятанное. Воздух здесь другой. Чище? Холоднее? Или просто защищённый?

Мы выходим, и его шаги звучат глуше, словно пространство подстроено под тишину.

Коридор встречает нас мягким светом, приглушённым, тёплым — не таким, как внизу. Здесь нет стерильной белизны, нет хаоса. Здесь тихо, слишком тихо. Будто мы прошли через толщу мира, полного боли, и оказались в месте, где всё замедляется, будто время больше не торопится.

Он идёт рядом, ни слова, но и не отпускает. Его ладонь всё ещё касается моей — не держит, не тянет, просто рядом. И это рядом звучит громче любого "я с тобой".

Дверь с чёрной табличкой и простым номером. Без имен, без знаков. Он открывает её легко, как будто делал это тысячу раз.

Внутри — почти пусто. Только мягкий свет торшера в углу, кресло у окна, аккуратный кожаный диван, столик. Здесь пахнет... им. Кофе, жасмин, и что-то ещё — что-то тёплое, невидимое, но родное. Как будто именно сюда я шла всё это время, сама того не зная.

Я стою посреди комнаты, будто не решаюсь дышать.

Он закрывает за нами дверь. Тихо. Без щелчка.

— Здесь ты можешь просто быть, — произносит он. — Без "надо". Без страха. Без шума.

И тишина действительно приходит. Мягко. Осторожно. Не грохотом, не пустотой — а как будто тепло. Живое, настоящее.

— Мэйсон, пожалуйста, дай мне что-то... — голос срывается, будто сорванный лист. Руки не слушаются, дрожат мелкой судорогой, и дрожь эта — не от холода. Она где-то глубже, под кожей, в сердце, в костях. В голове гул. Мир размывается — словно всё, что я знала, теперь в трещинах.

Он мгновенно рядом. Не испуганный, не растерянный — тихий, собранный, как будто уже знал, что этот момент настанет. Мэйсон берёт меня за запястья — бережно, не сжимая, просто фиксируя, чтобы я не развалилась прямо здесь, на полу.

— Я здесь, — шепчет он, всматриваясь в меня. — Сейчас.

Куда-то уходит. Открывает ящик. Возвращается. В ладони — что-то маленькое, белое, завернутое в серебристый блистер.

— Это мягкое. Тебя не вырубит, только отпустит немного, — объясняет. — Но ты должна сама... хочешь — выпьешь. Нет — я не заставлю.

Его голос обволакивает, будто плед. Он не давит. Он предлагает. Он видит, как я ломаюсь, и не спешит чинить — просто подставляет плечо, если захочу опереться.

Я киваю. Почти незаметно. Как будто соглашаюсь не только на таблетку. На помощь. На то, чтобы быть не сильной. Хоть на миг.

Таблетка оказывается на моей дрожащей ладони, а затем он протягивает стакан с водой.

— Я с тобой. До тех пор, пока ты скажешь "достаточно". И даже дольше, если позволишь.

Он отводит меня к мягкому кожаному дивану, заставляя лечь. Он не спрашивает, не объясняет, просто заботливо накрывает пледом, заменяя свою куртку, теперь повешенную на спинку стула.

Они все с одного завода?

Эти пледы везде.

Такая же надёжность. Такая же привычка защищать. Один держит оружие, другой — тишину. Но оба умеют обволакивать. Давать ощущение "живой стены", за которой можно спрятаться.

Деймон.

Имя всплывает без предупреждения. Внутри от него — колючее эхо.

Деймон, Деймон, Деймон, Деймон...

Холодный. Грубый. Злой. В его голосе — сталь, в руках — приказы, во взгляде — что угодно, но не ты.

Он не любит. Он не умеет.

И всё же он обнимал. Он целовал. Он шептал что-то тихое, когда думал, что я засыпаю.

Зачем?

Зачем играть в близость, когда внутри — лёд?

О чём он думал, когда называл меня другом?

Это не было дружбой. Это была охота. Он увидел во мне цель и, может, на мгновение запутался в ощущении, будто я — нечто большее. Но не спутал достаточно сильно, чтобы остановиться. Он не будет обнимать и утешать, когда этого хочется обоим.

Он обнимает, утешает, но ради своих целей. Чтобы я послушной девочкой была, не мешала ему с Джейком разбираться.

Я — приманка.

Слова застывают внутри, как лёд. Теперь всё ясно. Почему он исчезал. Почему вдруг становился мягким, почти нежным — только тогда, когда от меня что-то требовалось. Всё было по плану. Он оставил меня не потому, что заботился. Он оставил, чтобы потом вернуться и дотянуться до Джейка через мою шею, через мои слёзы, через мою привязанность.

Ненавижу.

Ощущение, что меня вывернули изнутри. Словно каждая тёплая сцена между нами теперь испачкана — липкая от лжи, от грязных мотивов. Даже воспоминания стали чужими. Я не знаю, кем была в его глазах — пульсом, иглой, наживкой?

Он сделал меня частью своей игры. Шагом в сторону Джейка. Возможно, единственным способом добраться до врага, которого он так отчаянно преследует.

Но почему он выбрал именно меня?

Почему смотрел так, будто видел насквозь? Почему держал за руку, будто защищал, а не сжимал, чтобы не сбежала?

Я вспоминаю, как он дышал рядом — тяжело, медленно, будто сдерживал внутри нечто большее. Я вспоминаю, как говорил "доверяй", хотя сам не оставил ни шанса на доверие. Каждое прикосновение теперь — жгучий след. Каждый взгляд — лезвие, которое я сама в себя вогнала, поверив.

Я стала его орудием.

Тихой, послушной куклой.
Подачей, наживкой, товаром, заложницей...
Но точно не человеком.

Слёзы не идут. Я выжжена. Осталась только пустота, плотно сжатая в груди.

Он меня не тронул, — звучит внутри, как жалкое оправдание. Нет, он не тронул. Он просто обнял.

Чтобы затянуть.
Чтобы успокоить.
Чтобы сделать своей.

И я позволила.

О чем жалею.

Я не знаю его. И больше не хочу знать.

Всё, что было — иллюзия, картонный фасад, за которым пряталась холодная машина, рассчитавшая каждое моё слово, каждый мой вдох. Мне казалось, он рядом. Что он — со мной. Но он просто ставил фигуры на доске. А я — пешка. Мягкая, сломанная, пригодная для жертвы.

Где мой остров?
Где то место, где можно спрятаться от взглядов, от воспоминаний, от себя самой?

Я думала, он и был этим островом. Тёмным, грозным, но устойчивым. Тем, кто сможет выдержать мой шторм.

А оказалось — сам был бурей. И всё, что он оставил после себя — обломки.

Сейчас я лежу на чужом диване под чужим пледом в комнате, которая ничего обо мне не знает. И в этом — единственная правда. Она не притворяется домом. Не обещает безопасности.

А значит — и не предаст.

Мэйсон рядом. Тихо. Без прикрас. Не лезет в душу, не требует, не играет.
Он не мой остров — но, может, он плот. Пока я не найду берег.

Я хочу выбраться.
Хочу стереть всё, что связано с ним.
Хочу вернуть себя — настоящую. Не сломанную. Не разыгранную. Не использованную.

Где-то внутри я всё ещё есть. Где-то — есть остров.

Надо только доплыть.

***

*Деймон.

Я не верю в бога.

Он не помогает, хотя люди, верующие в него, так просят об этом. Они строят храмы, учат библию, священные писания, следят за грехами и молятся каждый день. Будто кто-то там, наверху, записывает — и, может, сжалится.
Глупость. Иллюзия.

Сидя рядом с каталкой, на которой она почти не дышит, я впервые не знаю, что делать.

Моя сила — бесполезна.
Мои связи — бессмысленны.
Мои решения — ничтожны.

Если я сообщу сейчас ее родственникам о состоянии, что они сделают? Они так же бессильны, только будут молить Господа Бога помочь им.

Я смотрю на монитор, на кривую её жизни. Линия слишком медленная. Слишком ломкая. Каждая цифра бьёт меня по голове, как приговор, приближаясь к нулю.

И всё, что я могу — надеяться. Я, чёртов стратег, убийца, хищник, — надеюсь.
Что мои врачи не подведут. Что её тело выдержит. Что эта девочка, о которой я почти ничего не знаю, кроме того, что Джейк хотел её сломать — выберется.

Если он есть, этот Бог — пусть сейчас, только сейчас, сделает что-то.
Иначе...

Я не знаю, что будет иначе. Только знаю, что не смогу смотреть в глаза тем, кто останется. Особенно ей.

Особенно Рие.

Не могу перестать думать о том, что в любой момент, на месте этой несчастной может быть она — Рия.

Что было бы тогда?

Если бы это была она... её волосы в крови, руки, обвисшие по бокам, кожа — как воск, безжизненная, хрупкая. Если бы её глаза — те самые, что смотрят на мир с тихим страхом и упрямой надеждой — больше не открылись.

Что бы я сделал?

Что бы осталось от меня?

Я привык терять. Привык хоронить. Людей, имена, воспоминания. Но с ней — всё иначе. С ней я не могу позволить себе быть тем, кем был раньше. Я не могу позволить себе ещё одну смерть на руках. Не её.

Плевать, кто я. Плевать, какие цели. Война, планы, Джейк — всё это кажется сейчас таким... второстепенным. Если она умрёт — всё остальное не имеет смысла.

Я бы сломался. Медленно. Глухо. Без права на починку.

И вот я сижу в этом стерильном коридоре, слышу, как за тонкой стеной пищат приборы, и впервые за долгое время понимаю — я больше не контролирую.
Ничего.

А если бы на месте этой девушки была Рия — я бы, наверное, не ждал. Я бы пошёл и вырезал каждого, кто посмел её тронуть. Пусть даже весь мир стал бы моим врагом.
И потом... не знаю.

Может, я бы тоже лёг рядом.

Потому что без неё — тьма.

Почему она? Почему так застряла в голове? Мне же было абсолютно плевать на ее судьбу, я не хотел вмешиваться в ее жизнь.

Почему она?

Я задаю себе этот вопрос слишком часто — и каждый раз злюсь за то, что ответа нет. Она — не часть моего плана. Не цель, не союзник, не пешка. Я же знал, что нельзя приближаться. Знал, что лучше держать дистанцию, оставить, забыть, не втягивать.

Я не хотел вмешиваться в её жизнь.
Не должен был.
Не собирался.

А теперь...

Она застряла во мне, как осколок под кожей. Даже если не трогаешь — чувствуешь. Болит. Напоминает.

Я думаю о ней, когда не должен. Слышу её голос в тишине. Вижу глаза, когда закрываю свои. Она не кричит, не требует, не ломается — и, возможно, именно это сносит крышу. В ней столько боли, а она всё ещё держится. Не знает, на кого положиться, и всё равно продолжает идти.

Почему она?

Потому что где-то в глубине я увидел в ней ту, кого не смог спасти когда-то. Потому что, может быть, её боль стала моим наказанием. Или спасением.

А что сейчас?

Сейчас я знаю, что не смогу отпустить. Даже если она захочет уйти. Даже если меня будет ненавидеть.

Я буду рядом.

Тихо.
Сломано.
Но рядом.

Потому что если с ней что-то случится — меня не станет.

Я причиняю ей боль. Слишком много, слишком часто.

Она смотрит — молча, сдержанно, — а я вижу в её глазах то, что должен был защитить, а не разрушить. Её доверие — как лёд: тонкий, трескучий, готовый сломаться под моими шагами. Самое ценное.
И я наступаю. Снова и снова. То словами, то поступками, то молчанием.

Это несправедливо.
Она ребёнок по сравнению со мной. Меня не выдерживают мои ровесницы — женщины с опытом, с границами, с привычкой уходить.
А она стоит. Пусть раненая, но стоит.
И каждый раз, когда я отпускаю, она будто ждёт, что я вернусь. Как собака, которой не объяснили, что любовь может быть без боли.

Мне — двадцать пять.

Не восемнадцать. Не пятнадцать.
Я взрослый. Так почему веду себя как дерьмовый подросток, которому дали что-то хрупкое, а он ломает — просто потому, что не знает, как иначе?

Самому не смешно?

Мужчина.
Мужчины так не поступают.

Они не прячутся за целями и войнами, когда рядом кто-то, кто просто хочет быть в безопасности. Они не используют тепло другого человека как обезболивающее, чтобы потом оставить в тишине.
Они не играют с доверием, как с оружием.

Я — не мужчина.

Я не имел права касаться ее без необходимости. Не имел права гладить по ее прекрасным золотым волнам, не имел права стирать ее слезы, целуя. Целуя лоб, щеки, шею, руки. Ее очаровательные руки, которые так часто дрожат.

Так что делать?

Она малышка. Семнадцать лет, семнадцать. Ее ровесники только пробуют жизнь на вкус, а она? Учится бояться тише. Учится прятать слабость, будто это грех. И доверяет мне. Мне, чёрт возьми.

Что делать?

Отпустить? Чтобы не ломать дальше?
Остаться? Чтобы хотя бы кто-то рядом был, кто держит, когда всё рушится?

Так я сам являюсь причиной её разрушения.

Не знаю.

Но я знаю одно: если ещё раз обману её ожидание — пусть даже молчаливое — я окончательно потеряю право даже думать о ней.

А может, уже потерял.

Может, каждый шаг, который я считал заботой, для неё был занозой. Каждое прикосновение — напоминанием, что никто не приходит без условий. Каждое моё «я рядом» — на самом деле звучало, как «я контролирую».

Я не герой её истории.

Я — её перерыв между ранами. Иллюзия перед новой болью.

Она заслуживает мира. Заслуживает искренности. Заслуживает того, кто не будет ломать, а будет склеивать — тихо, терпеливо, без мыслей о собственной выгоде.

А я?

Я либо научусь быть таким, либо уйду.
Не исчезну — уйду так, чтобы это стало для неё не потерей, а освобождением.

— Деймон... — ко мне заходит рыжеволосая.

Ах, Скарлетт. Тебя мне здесь не хватало.

Оборачиваюсь и указываю на выход, намекая, что здесь мы разговаривать не будем. Девушка закатывает глаза, но молча выходит, как я и ожидал. Без истерик, без демонстраций — она умная, знает, когда не время. Но и терпеть долго не станет.

Выжидаю. Смотрю на приборы, слушаю монотонный писк аппарата, отмечаю каждое дрожание её ресниц, каждое натужное дыхание. И только потом — выхожу.

Скарлетт уже ждёт в коридоре, прислонившись к стене. Скрестив руки на груди, и, стоило бы мне шагнуть к ней, как бросает хрипловато:

— Ты выглядишь так, будто впервые увидел, что у людей внутри кровь.

Я ничего не говорю. Не в настроении для её сарказма.

— Ты не справишься, Деймон, — продолжает она, тише. — Эта девочка... она тебя выжжет.

Я молчу. Потому что знаю: если сейчас открою рот, скажу не то. Или слишком много.

Но Скарлетт не унимается. Подходит ближе. В её голосе — не упрёк. Страх.

— Я тебя знаю. Лучше всех. И если ты выберешь остаться... Деймон, тебе нужен кто-то... — ее рука берет мою, отчего я нахмуриваю брови, —...кто готов протянуть руку, кто будет опорой. Деймон, я...

— Скарлетт, какого черта? — рявкаю, выдергивая руку с такой резкостью, будто она обожгла.

Ее наглые глаза смотрят в ответ, не прячась. Блестят, как у того, кто давно всё решил для себя — и всё равно знает, что проигрывает.

— Прости, — выдыхает она. — Я не хотела... Но я не могу больше смотреть, как ты тонешь, Деймон. Не снаружи. Я с тобой была с самого начала, я всегда рядом. А она?.. — голос её срывается. — Она даже не знает, кем ты был. Что ты сделал. Она видит тебя только таким, каким ты хочешь казаться ей.

Шаг назад. Не потому что боюсь её. Потому что боюсь себя — и того, насколько в этом есть правда.

— Вот и хорошо, что не знает, — отрезаю. — Потому что, если узнает, исчезнет. А ты? Ты всё знаешь и всё равно здесь. Что, думаешь, это даёт тебе право?

Скарлетт сглатывает, переходит на шепот, почти неслышно:

— Нет. Это не даёт мне права. Это просто делает меня живой. И у этой живой женщины, Деймон, сердце рвётся на части каждый раз, когда ты выбираешь не её.

Повисает тишина. Густая. Неудобная. Глухая, как стена. Я не могу сказать ей, что жаль. Потому что не жаль. Я ей не принадлежу.

— Иди, Скарлетт, — тихо говорю, отвернувшись. — Не усложняй.

— Ты сам всё усложнил, — ломается девушка, — Когда выбрал бояться чувств. И полюбил ту, кому больно просто быть рядом.

Шаги. Дверь. Тишина.

Полюбил? Нет, я на такое не способен.

Ненавижу это ощущение, когда что-то непрошеное остается внутри, как песчинка в ране. Скарлетт. С её словами. С её прикосновением. Это так мерзко, что мне хочется вырвать это из себя, но я не могу. И не хочу. Она ушла, а я всё равно чувствую её присутствие, как тень.

По рукам всё ещё отзывается её прикосновение. Тёплое. Нежеланное. И слишком человеческое.

Грязь. Мне противно. Мне хватило той дамы, что ухмылялась и ласкалась, пока моя пальцы сжимали ее шею. Как она прилипала ко мне, оставляя красные мазки от помады. Думал, ничего противнее не будет сегодня.

Ошибся.

Так еще и вроде не чужой человек. Сотрудник.

Не могу назвать ее другом, как Оскара. Мне все равно на нее, на ее жизнь, на ее интересы. Единственное, что меня цепляет — ее навыки в работе.

Почему она не уходит — загадка.

Я не усну. Хочу спать, но не смогу — они будут преследовать меня. Раньше была только Эвелин, она постоянно мучила меня, приходила, плакала.

И сон был одним и тем же.

Либо она плакала из-за грозы, либо я слышал ее мучительные крики из-за Джейка.

И каждый раз мне кажется, что она смотрит на меня, требуя, чтобы я что-то сделал. Чтобы я спас её. Но я не спас. Не смог.

Это не просто воспоминания. Это чувство вины, которое не отпускает. Каждый раз, когда я вижу что-то или кого-то, напоминающего её, я снова переживаю тот момент, когда она ушла. Когда я не смог ей помочь.

И теперь... теперь я не могу избавиться от этого ощущения, что она снова рядом, что её присутствие следит за каждым моим шагом.

Но теперь есть ещё и Рия.

Её лицо, её глаза, её шёпот... С каждым днём, с каждой минутой, она становится частью этого кошмара. Я чувствую, как её образ заполняет пустоту, оставленную Эвелин. И я не знаю, что с этим делать.

Я не хочу быть тем, кто снова причинил боль. Но я знаю, что она тоже увидит меня таким.

Оскар, несмотря на его жизнерадостность, точно устал, как и я. Но у меня нет времени на отдых, нет времени думать о своих чувствах. Я знаю, что должен держать контроль, хотя внутри всё крушится. Оскар — мой союзник, но сейчас ему нужно быть с Рией. Он лучший выбор. Он поможет ей пережить это. Он будет тем, кто утешит её, когда я не могу.

Плетусь по этажу дальше. Тут сейчас все активны — следят за показателями и чужими жизнью. Лучшие врачи, я долго выбирал. По опыту смотрел.

Да, не все согласились, но сейчас, тут работают лишь лучшие.

Переодеться хочу, в душ хочу.

— Хотите еще чего-нибудь? — Оскар метается по кабинету, отвлекая девушек: чай, конфеты, успел еду заказать.

Думаю о том, сколько прошло времени. Меньше двадцати минут, а ощущается, как целая вечность. Часы тикают, а мне всё равно не хватает ни минут, ни сил. Усталость накапливается, но я не могу себе позволить отступить.

Брюнет болтает с девушками, пытается снять напряжение, но я вижу, как его глаза мелькают с беспокойством. Он тоже напряжён, это видно. Мы оба — просто люди, и люди не могут не чувствовать чужую боль. Но это не время для эмоций. Это время для действий.

Тяжело дышать в этих пустых коридорах, где эхом отражаются каждый шаг и каждое слово. Кто-то работает, кто-то ожидает. Я иду дальше, не чувствуя ни усталости, ни боли. Тут больше нет места для слабости.

— Оскар, позаботься о Рие. Мне нужно поговорить с ними, — киваю в сторону двух собеседниц.

— Прошу прощения, — кивает он и покидает нашу комнату.

Сглатываю и быстро осматриваюсь. Окно открыли, а я-то думаю, почему дышать легче.

— Я присяду?

Они слегка отстраняются, давая мне пространство. Я чувствую, как напряжение в воздухе немного спадает, но не исчезает. Эти девушки — не то, с кем хочется проводить время, но вопросы, которые я должен задать, важнее всяких эмоций.

— Конечно, — одна из них отвечает, кивая, но взгляд её не уверенный. Вижу, что она не понимает, что тут происходит. Все они пережили что-то ужасное, но не все понимают, с чем им предстоит столкнуться.

Присаживаюсь, стараясь не показать своей усталости. Ощущаю, как напряжение с каждым вдохом всё сильнее сжимает грудную клетку. Этот долгий день, этот безумный поток событий, снова и снова возвращает меня к Рии, к тому, что происходит здесь.

— Расскажите, что произошло, — не знаю, стоит ли что-то добавлять, но сразу же встаёт вопрос. Я смотрю в их глаза, пытаясь уловить что-то в них, что подскажет мне, как дальше действовать.

Обе девушки молчат, одна немного сжимает кулаки, как будто не решается говорить. Не все готовы открыться.

Но выглядят значительно лучше. Их раны обработали, дали обезболивающее, отогрели м накормили. И, судя по пустым пакетам и контейнерам, морили голодом их долго.

Обе темные, похожие чем-то. Только глаза грустнее других.

— Девочки... — вздыхаю, потирая переносицу, — Я заставлять вас не буду, но ваша история мне будет очень ценна. Что еще может сделать Джейк, о чем я не знаю? — поднимаю глаза на них. Они устали, я тоже, давить с моей стороны будет ошибкой. — Вы как будете готовы, сможете рассказать? Необязательно устно, можно написать, если так легче.

Одна из них опускает взгляд. Другая наоборот — чуть вскидывает подбородок, будто в ней на секунду просыпается что-то от упрямства. Или, может, от боли. Той, что больше не скрывается, а просто живёт в ней, как часть тела.

— Он любит, когда боятся, — выдавливает наконец та, что сжимала кулаки. Голос у неё хриплый, срывается. — Когда молчат. Когда делают, что он хочет, даже если это невозможно. Особенно — если невозможно.

Она замирает, но я не перебиваю. Пусть говорит. Пусть выливает, если в ней ещё осталась хоть капля сил.

— Мы... мы не знали, что нас так надолго. Нам говорили — просто работа. Просто понаблюдать. Просто порадовать. — Её голос с каждым словом становится тише. — Но это было не просто. Он... не любит, когда его просят остановиться. Не любит слёзы. Он смеялся, когда она потеряла сознание.

Другая по-прежнему молчит. Но одна её рука ползёт к горлу — будто снова чувствует там сдавливание. Я сжимаю кулаки. Слишком много совпадений, слишком много боли, чтобы это можно было проигнорировать.

— Спасибо, — тихо говорю я. — За смелость. За слова. Я не забуду. Никто из нас не забудет.

Ничего нового. Они все говорят одно и то же, редко, когда я узнаю полные подробности. Сейчас не время обещаний. Но молчать — ещё хуже.

— Вы можете остаться здесь сколько вам необходимо, ваших родных мы предупредим.

Одна кивает, почти незаметно. Другая просто опускает глаза, будто слова для неё сейчас — слишком большая роскошь. Или боль.

Я понимаю. Они ещё не дома. Ещё не выбрались из того подвала, даже если физически уже здесь, в безопасности.

Путь от тела до души — самый долгий.

— Врач к вам ещё заглянет, — тихо добавляю. — Если что-то нужно — звоните, кнопка рядом с кроватью. Не бойтесь просить.

Я поворачиваюсь к двери, чувствуя, как спина словно пронзена их молчанием. Не упрёком — нет. Просто тишиной, из которой я должен вынести вывод. Закрывая за собой дверь, едва не упираюсь в Оскара, который уже несётся обратно, с чашкой чая, с бинтами, с каким-то привычным, неубиваемым светом в глазах.

— Ты как? — шепчет он.

— Не задавай, — бурчу в ответ. — Иди к Рие. Она не должна быть одна.

— Она не одна, с Мэйсоном.

Что?

Голова резко поднимается, точно кто-то хлестнул током.

— С кем?! — в голосе больше металла, чем я хотел.

Оскар отшатывается, но не уходит. Просто смотрит, почти с сожалением:

— Он... не отпускает её. Сказал, что ей с ним спокойнее.

Спокойнее? Да кто он вообще такой, чтобы решать, с кем ей спокойнее? Он появился из ниоткуда, чужак с правильным голосом и тёплой рукой, и Рия — Рия — тянется к нему, как будто он что-то большее, чем просто рядом. Она же котенок, её приласкать и она тут же уткнется в руку.

Где был он, когда она молчала от ужаса? Где был, когда её трясло каждую ночь?

— Я понял. Спасибо.

Иду. Молча, быстро. Не бегу — это выглядело бы глупо. Но внутри всё будто взрывается.

Шестой этаж. Кажется, стены сужаются, воздух гуще. Каждый шаг — как через вязкий песок. И всё это время — перед глазами её лицо. Маленькое, уставшее. Та самая дрожь в пальцах.

Я поднимаю руку, но не стучу — просто толкаю дверь. Она чуть приоткрыта.

И вот она.

Сидит на диване, закутанная в плед. Голова на его плече. Её дыхание почти не слышно, но она не спит. А он... гладит её по спине. Спокойно. Ритмично. Точно знает, как прикасаться, чтобы не спугнуть.

Мэйсон поднимает на меня взгляд. Не испуганный. Не виноватый. Прямой. Почти вызывающий.

— Деймон, — говорит он, — она только что успокоилась. Не порть это.

Секунда молчания — как вечность. И в этой вечности я думаю только об одном:
он держит её так, как должен был держать я.

— Выйди, — говорю, хрипло, будто чужим голосом. — Сейчас.

Девушка в его руках сжимается и тянется к нему, пряча свой нос в него. Сонная, уставшая.

— Мэйсон, не уходи...

Этот шепот отдается криком внутри.

Как ножом. Не ударом — медленным, тянущим, раздирающим болью изнутри.

Я стою, и будто сам растворяюсь — в полу, в этой комнате, в себе. Внутри что-то падает. Гремит, ломается. Не громко, но необратимо.

— Рия, — выдыхаю. Но она не слышит.

Или не хочет слышать.

Мэйсон всё ещё смотрит на меня. Ни страха, ни вызова — только понимание. Будто знает, что сейчас во мне творится, и не упрекает. Но и не уступает.

— Она просила тишины, и нашла её здесь. Не у тебя.

У меня перехватывает горло. И я впервые не нахожу слов. Только сжимаю кулаки. Не потому что злость. Потому что бессилие.

Мне нечего предложить, кроме разрушений.

Отлично. Теперь выбирать не приходится.

Забудь всё. Забудь прикосновения, забытые ночи, смех, которого почти не было, но который она подарила. Забудь, как её голос дрожал, когда она впервые позвала тебя по имени.

Стереть. Всё до основания.

Я отворачиваюсь. Если остаться — сгорю. Если сказать хоть слово — сорвусь. А ей сейчас нужен не пожар. Ей нужен покой.

Так что я просто выхожу. Молча. Без взгляда назад.

Шаг — и всё, что между нами было, остаётся за дверью.