Невозможное.

*Рия

Глаза открываются от чьих-то рук на моей спине. Не хочу просыпаться, мне слишком сладко лежится. Тело ватное, расслабленное, как после массажа. Голова пустая, никаких лишних мыслей, даже думать толком не могу.

— Звездочка, вставай.

Какой-то знакомый шепот.

Звездочка.

Точно, Мэйсон!

Ресницы тут же распахиваются, а я спешу подняться. Хотя бы на локти. Вокруг знакомый кабинет, я здесь засыпала в объятиях, с успокоительными.

Точно, теперь ясно почему я такая расслабленная...

— Ой, Мэйсон... — сонно шепчу, потирая глаза.

Парень сидит рядом, мягко улыбаясь и держа бумажный стаканчик в руках. Пахнет...вкусно. Какой-то чай.

Я смотрю на него, всё ещё не до конца веря, что он здесь. Волосы чуть растрёпаны, он не отходил ни на минуту, под глазами лёгкие тени, но улыбка — тёплая, настоящая.

— Как спалось? — повторяет он, протягивая мне стакан.

Сажусь, слегка морщась от головокружения. Тело ещё не проснулось, но чай пахнет так уютно, что внутри становится теплее. Беру стакан, наши пальцы на мгновение касаются — и будто ток проходит по коже.

— Лучше, чем за все эти дни, — признаюсь, глядя в стену, а потом всё-таки оборачиваюсь к нему. — Ты... был здесь всё время?

Мэйсон кивает, смущённо пожимая плечами:

— Не мог уйти. Ты выглядела... слишком усталой. Я подумал, пусть хотя бы один раз тебя никто не тронет.

От этих слов в горле встаёт ком. Я молча вдыхаю аромат — чай сладковатый, с фруктами и чем-то пряным. Как в детстве. Как будто Мэйсон знает, что мне нужно, даже без слов.

— Спасибо, — выдыхаю. — За всё это.

Он только качает головой и тихо отвечает:

— Ты бы сделала то же самое.

Тут не поспоришь.

Я бы тоже сидела до самого утра, присматривала и лелеяла. Смотрела бы, как он дышит, как дрожит его ресница во сне. Исправляла бы складку на пледе, убирала с его лица выбившуюся прядь. Просто... была бы рядом. Не потому что должна, а потому что не смогла бы иначе. Если бы он когда-нибудь сломался, просто лег и не вставал — я бы села рядом. И осталась бы, сколько надо. Не уговаривала бы, не толкала вперёд. Просто держала его руку, пока он сам не захочет встать.

Мне даже не нужно было бы слов. Мне бы хватило тишины, в которой он дышит.

Потому что, когда чувствуешь, что человек хороший, не нужны никакие причины, чтобы быть рядом.

— Это ты рисуешь? — указываю на небольшой акварельный ватман на столе с каким-то изображением.

Выглядит очень красиво. Похоже на рассвет или закат, а внизу море. Цвета мягко перетекают друг в друга — от глубокого синего к тёплому оранжевому, можно сказать, что небо и вода договорились не спорить, а слиться в одно целое.

Мэйсон слегка смущается, глаза опускаются к полу.

— Иногда. Когда не знаю, что делать с руками.

— Но это... красиво. По-настоящему. — Я подхожу ближе. — Это рассвет?

Он молчит секунду-другую, а потом, чуть улыбнувшись, качает головой.

— Закат. Но если тебе хочется, пусть будет рассвет.

— А почему закат?

Он пожимает плечами, будто пытается отмахнуться. Но потом всё же говорит:

— Закат — это не конец. Это просто пауза перед чем-то новым. Когда солнце уходит, чтобы потом снова прийти. Мне нравится эта мысль:  даже в темноте что-то остаётся... светлым.

— Даже если не видно?

Он кивает, глядя на меня чуть дольше, чем нужно.

— Даже если не видно.

Кивнув, поднимаю стаканчик к губам, пробуя содержимое. Фруктовый. Не люблю, но этот, на удивление, оказывается не таким уж и противным. Оказывается, все может иметь новый вкус.

— К слову, твой телефон разрывался от уведомлений.

Кто меня уже успел потерять?

— А где он?

Парень отходит к тумбочке в дальнем углу и снимает мой смартфон с зарядки, возвращается и протягивает мне. Я с благодарностью киваю и беру гаджет с его рук.

От кого: «Мать.»
«Рия, мы хотели устроить семейный ужин и, как бы я этого не хотела, но Кален хочет видеть тебя.» — 9:38

«Не знаю, нагуляла ли ты себе кого-нибудь, но лучше бы придти с кем-то.» — 9:39

«И оденься подобающе. Ты знаешь, я не терплю твои мешки.» — 9:40

Ого, семейный ужин.

Пальцы слегка дрожат, когда я блокирую телефон. Всё тело напряглось, будто от удара током. Я не вздрагиваю — слишком привыкла. Просто сжимаюсь внутри. Медленно, беззвучно. В какой-то точке под рёбрами начинает нарастать тяжесть. Она не колет, не давит — она просто есть. Плотная, вязкая, старая. От всего непонимания пальцы сжимают телефон сильнее, чем нужно, экран  уже погас, но я всё ещё чувствую на себе взгляд этих слов, как взгляд через витрину — изучающий, оценивающий, чужой.

— Звездочка?

Я поднимаю глаза на него. Голова наклонена вбок, руки в карманах, толстовка приподнялась. Глаза полны интереса и беспокойства.

— Все в порядке, мама писала, — откладываю телефон и беру чай обратно в руки.

— Спрашивала как дела у ее дочери-красавицы?

Если бы, Мэйсон. Я от нее это никогда не услышу.

— Именно.

Мы замолчали, оба смущались этой тишины. Но было ли некомфортно? Ни капли.

Я грела горло фруктовой пряностью, поглядывая на его рабочий стол. Краски, лайнеры, акварель... Признаться честно, я бы и не подумала, что Мэйсон — творческая личность.

— Я пойду покурю, захватить тебе что-то?

Шуршание его куртки заставило меня оторвать глаза от его картины. Наверное, я слишком любопытна.

— Нет, я буду здесь.

На секунду парень замер, хотел что-то добавить, но передумал. Просто кивнул и вышел. Щелчок замка оказался неожиданно мягким — почти ласковым. Как и он. Всё в нём какое-то нераздражающее.

Пальцы невольно касаются края бумаги.
Я не трогаю рисунок — только прохожу взглядом, пытаюсь понять, что он чувствовал, когда создавал это.
Это ведь не просто увлечение. Это часть него. Того, что он никому не навязывает, но  и не прячет, если приглядеться.

Как там говорят..."Живопись — это способ вести дневник тем, кто не умеет писать слова"?  Похоже, у него такой дневник. Без дат, без заголовков. Только цвет, тишина и всё, что он держит внутри. Он, может, и не рассказывает — но всё уже показано.

Стук в дверь.

Не дождавшись моего ответа, дверь открывается и в кабинет входит Деймон.

Честно говоря, я не очень помню вчерашний вечер, но внутри у меня какой-то неприятный осадок. И, как я предполагаю, этот осадок связан с ним.

Я поднимаю глаза на его лицо и замираю.

Вижу то, чего так боялась.

Этот холодный и безразличный взгляд, как тогда, в нашу первую встречу. Ни о каком тепле и речи нет, ни о какой заинтересованности и мыслей быть не может. Мужчина смотрит на меня так, будто я какая-то девица из казино.

— Через час заберу тебя отсюда, здесь больше не останешься. — отчеканивает он.

Каждое его слово — отрывистое, обрезанное, словно и не предназначено мне, а просто выброшено в воздух как приказ, не терпящий возражений; и всё же, несмотря на его холодную отстранённость, именно мне приходится подхватывать эти слова, как чужие вещи, которые нужно тащить на себе, не понимая зачем.

Неотрывно смотрю на него — в его лицо, в глаза, которые совсем недавно казались чем-то близким, почти настоящим, тёплым, — и не нахожу там ничего, кроме равнодушия, безличного, почти профессионального, напоминая мне, что я не человек, не живая, не знакомая, а просто кто-то, кого надо переместить, убрать, переставить из одного угла в другой.

— Потрясающе, — говорю, вставая. — Просто приходишь и объявляешь «Забираю». Как будто я вещь. Чемодан. Объект.

— Тебе нечего делать здесь.

А где мне есть дело? В его полупустой квартире, где я просто сплю, ем и ничего не делаю? Мы же даже не разговариваем, а по вечерам вообще сбегает куда-то. Оставляет меня с Оскаром, как с няней, и только тогда я не одинока.

Неприятно.

— А может, тебе просто плевать. Всё, как и должно быть. Так чего ты хочешь, Деймон? Чтобы я покорно пошла за тобой, молча села в машину и снова сидела в твоём доме, как в тюрьме?

Он молчит. Просто смотрит. Глазами, в которых нет ни злости, ни боли, ни даже раздражения. Только лёд.

— А что, ревнуешь? —  усмехаюсь, но губы дрожат. — Поздно. Ты же сам сбежал первым.

Пауза. Он почти усмехается. Почти.

— Закончила?

— Да, — выплёвываю. — Убирайся.

— Рия, это моя база. Хочешь, не хочешь — но мне убраться отсюда нельзя. — ухмыляется.

Каждое его слово — как ледяной удар в грудь. Мне становится так горько, что хочется разрыдаться, но я удерживаюсь. Я не буду плакать перед ним. Я не буду показывать ему, как его слова меня ранят. Продолжаю смотреть на него, не отводя глаз, и пытаюсь не дать этой боли вырваться наружу. Откуда-то из глубины поднимется какая-то злоба. Он ведь просто издевается, правда?

— Тебе-то чего? — я не могу сдержаться, голос дрожит от злости, но я продолжаю. — Ты уже давно перестал быть человеком для меня. Ты всего лишь... хозяин своей игрушки, которая больше не хочет играть по твоим правилам.

Он раздраженно выдыхает, протирает лицо рукой, и я чувствую, как его терпение начинает иссякать. Но неважно. Уже не важно, сколько терпения у него осталось для меня. Я больше не собираюсь подчиняться.

— Сколько раз мне надо повторить, чтобы ты поняла, что я не вижу в тебе игрушки? — его голос низкий, с оттенком раздражения, но всё равно бесстрастный.

Я вскидываю голову, не давая себе сдаться. Всё, что я сейчас ощущаю, — это холод, от него, от меня, от всего вокруг. Слишком много раз я пыталась увидеть в нём человека, а не монстра. Но теперь, похоже, я научилась видеть его истинное лицо.

— Час, Рия. Не выйдешь сама — я выгоню всех отсюда и лично посажу тебя в машину.

— И это тот самый добродетель, а Деймон?! — вырывается из меня, и я чувствую, как ярость переполняет меня. — Где он был, когда ты решил, что ты и так можешь со мной поступать?! Почему его нет, если ты так заботишься о моей безопасности?

Слова вырываются как удар, и я сама чувствую, как они режут меня изнутри. Я давно не задавалась этим вопросом, но теперь, стоя перед ним, я понимаю: это не просто злоба. Это реальное ощущение предательства. И даже если он не даёт мне никаких надежд, я не могу избавиться от этого чувства. Я не могу молчать, даже если знаю, что слова не изменят ничего.

Он делает паузу, но не отвечает сразу. Только когда его взгляд встречается с моим, я замечаю, как тень чего-то — возможно, усталости или сомнения — появляется в его глазах.

— Ты можешь меня ненавидеть, можешь считать меня монстром, но я буду делать, что считаю нужным.

Сжимаю кулаки, чувствуя, как его слова давят на меня. Но я не дам ему увидеть, что он всё ещё может управлять моими мыслями.

— Ты не имеешь права делать со мной, что хочешь.

В его глазах появляется какое-то странное выражение, но он быстро скрывает его, и снова становится таким же бесстрастным, как и прежде.

— Час, Рия. — Он повторяет это снова, как будто ничего не произошло, как будто я вообще ничего не сказала.

Мужчина разворачивается и уходит, оставляя меня одну, полностью поглощённую собственными мыслями.

Слова Деймона продолжают звучать внутри, будто гвозди, вбитые в грудную клетку. Холодные, чужие, отрывистые — не слова, а приказы. Он смотрел так, словно видит перед собой вещь, а не человека. Может, ему и удобно так — не видеть, не чувствовать, не признавать, что перед ним не кукла.

Тварь. Хладнокровный ублюдок, у которого, видимо, сердце в бетоне захоронено. Сдохло ещё тогда, когда он впервые решил, что может решать за других. Пусть теперь уходит, исчезает, если так хочется быть «далеко и выше». Боги не ходят по земле, верно? Только жаль, что этот бог в пыльных ботинках срывает крылья у тех, кто хоть немного пытался лететь.

Как же тошно. Сколько можно терпеть эту его вечно маску — будто он весь из камня, а за ней пустота, выжженная земля. Нет, не пустота. Там гниёт что-то. Гниёт — медленно, как его совесть. Если она у него вообще когда-то была.

Он не человек. Просто красивая оболочка с гнилым нутром. Хочет быть героем, но ведёт себя как подлый диктатор. "Я решаю, что для тебя лучше", — да пошёл ты, решальщик чертов. Сначала убей во мне веру, потом скажи, что делаешь это ради моего же блага.
Ненавижу.

От злости подступает тошнота. Но она не от себя. От него. От этого снисходительного взгляда, от этого холодного тона. Ему, наверное, даже в голову не приходит, что он ранит. Хотя нет — скорее всего, знает. Просто делает это специально. Чтобы оттолкнуть, стереть. Выморозить изнутри всё, что ещё шевелится.

Гори ты в аду, Деймон. И не вздумай забирать меня с собой.

***

В салоне машины — тишина, настолько плотная, что кажется, будто даже дыхание от неё вязнет. Фары вырезают из ночи узкую ленту света, за пределами которой мир тонет во тьме. Он ведёт машину, не проронив ни слова с момента, как мы сели. Впереди лишь темная трасса, а сзади исчезающая база.

Я чувствую каждое движение его рук на руле, каждый вдох, каждую незаметную смену выражения на лице, хотя не решаюсь повернуться в его сторону. Он точно окован — напряжённый, каменный, весь в себе. А я призрак на соседнем сидении — не человек, не девочка, не она. Просто тень. Бесшумная и ненужная.

— Отвези меня домой, — говорю тихо, глядя в тёмное окно, чтобы не видеть его лица.

Он молчит. Только звук шин по асфальту и глухой стук сердца в ушах.

— Мы туда и едем, — отзывается спустя пару секунд, ровно, без интонаций.

— Не в этот дом, — поправляю. — В прошлую квартиру. Где я была с Каей.

Вновь тишина, замолкает. Несколько секунд — полное молчание. Я чувствую, как он напрягается, словно каждый мой слог для него — удар по нервам.

— Зачем? — наконец, звучит. Холодно. Не заинтересованно — просто формальность.

— Тебя не должно это касаться.

Он усмехается — тихо, резко, без тени веселья. Эта усмешка — как пощёчина, и мне мгновенно хочется стереть её с его лица.

— Ты под моей ответственностью, — бросает он. — А значит, всё, что касается тебя, касается и меня.

— Твоя «ответственность» — это просто красивое прикрытие, чтобы держать меня под контролем, — выпаливаю. — Но ты уже это потерял. Поздно. Я больше не хочу быть рядом.

Молчание. Он даже не поворачивается. Только сжимает руль так, что хрустят пальцы.

— Никто тебя не держит, Рия, — глухо говорит он. — Но домой ты поедешь со мной.

— Нет. Я хочу взять несколько вещей и переодеться, меня мать на ужин ждет.

Он слегка наклоняет голову, как пытается понять, шутка ли это. Но я даже не улыбаюсь.

— Ужин? — переспросил он, не скрывая удивления. — С ней?

— Да, представляешь?

В воздухе тлеет напряжение, как дым после пожара. Я сижу, отвернувшись к окну, и чувствую, как он сдерживается. Каждый его жест — предельно выверен, как будто он боится сорваться. А я... А я больше не хочу угадывать, что у него в голове. Устала.

— Я поеду на ужин к матери с Мэйсоном, — говорю просто, без вызова. — И попрошу его забрать меня прямо оттуда.

Он не отвечает. Только смотрит на меня. Долго. А потом едва заметно кивает.

— Делай, что хочешь.

Отлично, значит я не буду переживать о его настойчивости. Достал уже.

Квартира встречает тишиной. Я захлопываю дверь и прислоняюсь к ней на секунду, чувствуя, как дрожат пальцы. Только теперь понимаю, как сильно устала — не телом, а всем внутри. Хожу по комнате, будто на ватных ногах. Достаю из шкафа нужную одежду — платье, в котором чувствую себя чуть увереннее. Оно висело в дальнем углу, почти забытое. Атласное, нежно-розовое, короткое, но не вызывающее. Спокойный цвет, мягкий блеск ткани, лёгкость в каждом движении. Почти невесомое, но сдержанно элегантное. Такое, какое мама одобрила бы.

Я прикладываю его к себе, смотрю в зеркало. Без макияжа лицо кажется слишком усталым, как будто на мне отпечатались все бессонные ночи. Я тянусь к косметичке. Не из желания быть красивой — из желания спрятать слабость.

Плотный консилер под глаза, чтобы скрыть тени. Немного тонального — ровно настолько, чтобы кожа стала чище. Светло-розовый румянец, лёгкий блеск на губы, чёрная тушь на ресницы. Я не стараюсь быть яркой, не хочу притягивать взгляды. Хочу просто выглядеть живой. И собранной.

Волосы я быстро расчесываю, приглаживаю их ладонями, собираю в низкий хвост. Несколько прядей всё равно выбиваются — пусть. Надеваю платье, туфли-лодочки телесного цвета. На тонком каблуке, почти невесомые, но звучат отчётливо при каждом шаге. Сумка через плечо. Телефон — в руку.

Выходя из квартиры, не оборачиваюсь. За спиной — стены, в которых я хоть немного дышала. Внизу он всё так же сидит в машине, с тем же лицом — будто не чувствует ничего. Как будто это не он отвёз меня сюда. Не он не дал выбора.

Я не жду от него слов. И сама ничего не говорю. Просто достаю телефон, открываю чат с Мэйсоном и пишу:

Кому: «Мэйсон»

«Можешь заехать за мной? Сейчас. Мне нужно уехать. Поедем вместе к маме. Если не сложно. Если ты не против.» — 21:19

Я отправляю сообщение и только потом сажусь на скамейку у подъезда. Не в машину к нему. Не в ту тишину, в которой всё внутри умирает. Пусть Мэйсон едет. Пусть именно он станет тем, кто вытащит меня отсюда. Ну, если откажет — вызову такси. Всегда можно найти выход из таких ситуаций.

— Деймон, уезжай. Мэйсон привезет меня к тебе, я не сбегу. — говорю это спокойно, но в голосе проскальзывает что-то, что я пытаюсь скрыть. Я не хочу поддаваться этой боли, не хочу снова быть слабой перед ним.

Его взгляд не меняется, даже не моргает. Он медленно опускает телефон, будто мой ответ не имеет значения, и продолжает смотреть перед собой.

— Нет, он не знает где я живу, — глухо произносит он, всё ещё не двигаясь.

Как будто это важная информация. Как будто я должна что-то чувствовать, узнав это.

— Скажу?

— Не смей. — Его голос звучит отчеканенно, как приказ.

Это еще почему? Для него это так важно?

Да, в моих глазах он в какой-то степени аморален, но говорить чужой адрес — ничем не лучше. Если не хочет — не буду.

— Не волнуйся, я не скажу. Я лучше, чем ты, — добавляю тише, и встаю со скамейки.

Платье мягко колышется на ветру, туфли стучат по асфальту. Не бегу, не медлю — просто иду. И в этот момент, впервые за долгое время, чувствую себя живой. Не жертвой, не объектом — просто собой. Хоть на секунду.

Телефон в руке вибрирует — сообщение от Мэйсона.

От кого: «Мэйсон.»
«Уже подъезжаю.» — 21:27

Я не оборачиваюсь на Деймона. Не хочу. Не сейчас. Не когда он снова закрылся, снова оттолкнул. Пусть останется в своей тени. А я выберу свет. Или хотя бы того, кто не гасит его во мне.

Через пару минут — новые фары. Его автомобиль мягко катится к обочине. Я слышу, как щелкает замок дверцы, и тут же направляюсь к нему, не оборачиваясь. Не оглядываясь на того, кто остался в чёрной машине позади — как привидение, которого я больше не зову в свою жизнь.

Мэйсон выходит первым. Его лицо — тревожное, внимательное, но не давящее.

— Всё нормально? — спрашивает он тихо.

— Да. Теперь да, — выдыхаю я,  только сейчас позволяю себе расслабиться.

Он открывает передо мной дверцу, и я сажусь в салон, только теперь осознавая, насколько натянуты были мои плечи. Насколько я больше не хочу чувствовать рядом с собой Деймона. Его ледяную сдержанность, его власть. Его равнодушие, за которым, возможно, прячется что-то другое — но мне больше не хочется это разгадывать.

Когда машина Мэйсона трогается с места, я всё же не выдерживаю — смотрю в зеркало заднего вида.

Он не уехал.

Он всё ещё сидит в машине, как каменная глыба. Не сдвинулся ни на миллиметр.

Я резко отворачиваюсь.

— Не хочешь рассказать, что там произошло? — мягко спрашивает Мэйсон, ведя машину спокойно, будто ничего не торопит.

— Прости, нет. Не хочу.

Парень не настаивает. Просто кивает, молча, с тем самым выражением понимания, от которого внутри становится чуть теплее. Отворачиваюсь к окну, позволяя этим словам остаться где-то в груди. Там, где всё ещё пульсирует обида, злость и... что-то вроде страха. Не за себя. За то, что я больше не понимаю, кто на самом деле Деймон.

— Мэйсон, ты бы не мог присутствовать со мной на этом ужине? — голос выходит тише, чем планировалось, почти как просьба, которую не осмеливаются повторить.

Он поворачивает голову, взгляд на мгновение цепляется за профиль, пытается уловить, с чем связано такое предложение. В машине повисает лёгкое напряжение, но не гнетущее — скорее внимательное.

— Точно желаешь моей компании? — уточняет он, не торопясь с ответом.

Кивок. Неуверенный, но чёткий. На фоне дорожных огней лицо кажется отрешённым, будто мысли унеслись далеко вперёд — туда, где слова матери могут ранить сильнее, чем недавний холод чужого голоса. Он не спрашивает, почему. Не копается в мотивах, не выдвигает условий. Просто сжимает руль крепче и кивает едва незаметно.

— Конечно. Если тебе нужно — я буду рядом.

В голосе нет ни доли сомнения, только спокойствие. Такое же, как и в его движениях — уверенных, неторопливых.

Что меня ожидает на этом ужине?

Вопрос, который вертится в голове с той самой секунды, как пришло сообщение от матери. Сухое, без лишних слов.
Она никогда не интересуется по-настоящему, только фасад. Внешнее. Показательное. На столе будет сервиз из старого фарфора, который она бережёт для «особых случаев». Запах духов, от которого всегда щиплет в нос, и взгляд — пристальный, вымеряющий. Как будто с витрины что-то упало, и теперь нужно понять: склеить или выбросить.

Она будет говорить сдержанно, но я знаю, что за каждым словом — укор. За мной, за тем, где я была, с кем, почему не отвечала, почему выгляжу... не так. У неё всегда есть комментарии: «Ты выглядишь уставшей», — и в этом не забота, а упрёк. На этот раз она ещё и посмотрит на Мэйсона. Оценит. Просканирует. И вынесет вердикт. Не вслух, конечно — на людях она играет образ. Но я-то знаю. Увижу в изгибе бровей, в лёгком поджатии губ.

Она захочет понять, кто он. Друг? Парень? Спасатель? Или просто кто-то, кого можно проигнорировать.

И мне придётся стоять там, рядом, не защищаясь, не объясняясь. Потому что устала. Потому что всё объяснено уже столько раз, что слова перестали иметь вес.

Ты — ошибка, которую надо исправлять красивыми платьями, правильными улыбками и подходящими спутниками.

Только в этот раз со мной будет Мэйсон. И, может быть, этого хватит, чтобы не сгореть в огне её ожиданий.

Ещё и Кален...

С чего бы он захотел увидеть меня, провести этот ужин? Я же ему по факту никто, а прошлая наша встреча не очень задалась. Он любит мою мать — это очевидно. Любит за то, что она спокойная, стабильная, такая, как ему надо. Они одинаковые: правильные, удобные, выверенные. Но я-то — нет. Я не укладываюсь в эти рамки. Никогда не укладывалась.

Не нужно это вылепливание любви из ничего. Особенно такой любви, где нас нет — только две маски и чьи-то надежды.