Невозможное.

Ложки лежат строго параллельно краю стола. Блестящие, ровные, без единой царапины. Ножи — справа, лезвием к тарелке, выровнены по одной невидимой оси. Каждое движение официанта заранее рассчитано: прибор не кладут — его укладывают. Слева — вилки, зубцами вверх. Ни одного сдвига. Всё статично. Как будто сам воздух боится пошевелиться.

Над тарелкой — десертная ложка и вилка. Расположены строго: ложка — ручкой вправо, вилка — влево. Симметрия абсолютная. Ошибки — нет. Не предусмотрено.

Бокалы стоят по росту, от меньшего к большему: вода, белое вино, красное. Стекло прозрачное, без отпечатков, грани отражают свет. Ни один не отклоняется от линии. Их расположение выверено, как военная стратегия.

Хлебная тарелка — на десять часов от основной. Маленький нож лежит на ней под углом. Всё под контролем.

Салфетка — сложена углом, идеально ровно, как вырезанная по шаблону. Она не просто лежит — занимает строго определённое место. Отступ от края — ровно два сантиметра. Не больше. Не меньше.

Даже тарелки выровнены по одной линии. Подстановочная остаётся на месте, остальные заменяются тихо, беззвучно. Всё чисто, глухо и безупречно.

Я помню, как в детстве сама замеряла линейкой как и под каким углом расположить столовые приборы. Ужасно.

На семейный ужин это мало похоже. Больше напоминает светский вечер у богатых людей, где каждое слово отмерено, а улыбка репетирована. Но, увы, такова моя мать. Порядок, контроль, показное совершенство.

Меня удивляет то, что меня даже не заставили помогать. Видимо, она бережёт образ — играет ангела перед Каленом. Пусть. Не буду лезть. Ей так проще.

Мы с Мэйсоном присаживаемся за стол, получив одобрение хозяйки — всё как надо, с её лёгким кивком, холодным, но вежливым. Я опускаюсь на стул, чувствуя, как ткань скатерти почти скользит под локтями — слишком новая, слишком белая.

Оглядываю содержимое стола: симметрия, блеск, порядок. Всё будто предупреждает — не трогай. Двигаюсь осторожно, как в музее. И только потом перевожу взгляд на него — на Мэйсона.

Он не подходит к этому пространству. Слишком живой, слишком настоящий. На фоне этой мёртвой красоты — чужой элемент. Может, именно поэтому мне чуть легче дышать.

— Рия, ты выглядишь потрясающе, — нахваливает Каллен.

Я невинно перевожу взгляд на него и смущенно улыбаюсь.

— Благодарю, Каллен. Как ваши дела?

Мужчина ответно улыбается и тянется за бутылкой, чтобы разлить каждому по бокалам.

— Марианна очаровательна, — продолжает он с восхищением, — Не знает ни минуты отдыха, но постоянно рядом. Собираюсь взять её в отпуск на следующей неделе.

Вообще я спрашивала о нем, а не о матери.

Я киваю, как положено, с интересом. Стараюсь не смотреть в сторону матери — уверена, она сидит с идеальной осанкой и той самой натянутой улыбкой, что держится у неё на лице уже час.

В машине я рассказала Мэйсону самое главное. Без подробностей. Не потому что не доверяю — просто не хотелось распутывать это вслух. Он понял, хватило пары фраз. Сейчас он сидит рядом, спокойный, уверенный, и вовремя берёт слово:

— Отпуск? Собираетесь куда потеплее? Декабрь вот-вот на носу, зима, Новый год, — говорит он с лёгкой заинтересованностью, почти неформально, но достаточно вежливо, чтобы не выбиться из тона вечера.

Я бросаю на него короткий взгляд. Он ловит тему без усилий — как будто вписывается в эту вылизанную атмосферу лучше меня. Хотя всё внутри противится.

Мама молчит, но я чувствую на себе её взгляд. Секунду. Другую. Вроде бы всё равно, но почему-то хочется — хоть кивка, хоть одного «хорошо выглядишь» именно от нее. В прошлый раз она извинилась. Может, и до похвалы когда-нибудь дойдёт.

Каллен слегка приподнимает брови, его губы расплываются в ту самую идеальную улыбку, которую он носит как вторую кожу. Он ловко наливает вино в бокал, разливая его с такой грацией, что этот жест точно  прописан в нашем вечернем сценарии. Подходит к каждому с вниманием, как бы подтверждая свою роль — добродушного хозяина, всегда в центре, всегда с этим лёгким превосходством.

— Да, в тёплые края, — его голос мягкий, как бархат, но с едва заметным акцентом уверенности, будто он не может быть в чём-то не прав. — Мы с Марианной давно думали, куда поехать, — он делает паузу, его взгляд встречается с её глазами, и я замечаю, как Марианна улыбается ему — не той холодной улыбкой, которая у неё всегда при других, а теплотой, которая скрыта в её взгляде, наполненная настоящим чувством. Она действительно любит его, и это видно — даже в этой минутной, почти невидимой, искорке.

Её лицо слегка расцветает от его внимания, а её улыбка становится мягкой и податливой, почти уязвимой в своей искренности. Марианна не скрывает своих чувств, когда речь о нём, и её взгляд полон благодарности, как будто вся её жизнь сосредоточена на этом человеке. И всё в её поведении — даже этот лёгкий наклон головы, когда она слушает его, — свидетельствует о том, что он для неё важнее всего.

Она не может скрыть эту привязанность. Это не тот холодный образ, который она строит вокруг себя для всех остальных. Это — её, настоящая. Я не могу не заметить этого, и это создаёт в воздухе дополнительную напряжённость, как если бы все остальные отношения, всё вокруг, стало просто фоном для этой маленькой, но такой важной искры.

— Пара недель на пляже, — продолжает Каллен, его голос мягко перетекает в слова, — под солнечным светом. Думаю, нам обоим это будет на руку, перед зимой. Мы долго этого ждали.

Мама кивает, её улыбка становится ещё теплее, и она отвечает ему мягким голосом, так, как только может говорить с ним:

— Да, мне этого так не хватает, — её слова будто выражают всё, что она не могла бы сказать иначе. В этот момент она просто женщина, которой он необходим.

Можно подумать, она сильно устает.

Неловко отвожу взгляд, не желая вмешиваться в их маленькую гармонию. В их мире, где всё идеально, где каждый жест и слово под контролем, где её любовь к нему — это ещё одна частичка этого выверенного, утончённого порядка.

Мэйсон, тем временем, снова берёт слово, не давая разговору угаснуть:

— Звучит замечательно. Солнце, тепло, уход от всей этой роскоши... — его взгляд скользит по столу, подчёркивая контраст между их планами и тем, что происходит здесь, сейчас. — Ноябрь — не лучшее время для таких застолий.

Его улыбка — скорее философская, чем саркастическая, и в этом есть что-то освежающее, как глоток воздуха в душном помещении. Он не стремится угодить, и это чувствуется. Он живёт, не играя в эти игры.

И вот, пока все внимание снова на Мэйсоне, я понимаю, что мне нужно сказать что-то. Как-то нарушить этот ритуал, который мне наскучил.

— Мам, а что за повод для собрания? — интересуюсь, откладывая приборы.

— Просто ужин, — отвечает она с тем же безразличием, которое я так хорошо знаю. — Всё, что я могла бы сказать, — просто встреча, семейный вечер.

«Не лезь в детали.» — вот что она хотела сказать.

Я молча киваю и спускаю взгляд на руки под столом. Аппетит отсутствует напрочь, как и желание говорить. Не знаю, чего она ожидала от меня, зачем я здесь, но допустим. Еду запихивать в себя насильно не буду, как бы неуважительно это не выглядело. Пусть Мэйсон ест, он гость.

Я киваю коротко, стараясь не показать ни раздражения, ни разочарования, и отвожу взгляд в сторону. Опускаю руки под стол, переплетаю пальцы и сжимаю их — крепко, почти до боли, чтобы удержать себя в этом кресле и не выдать лишнего. Холод от кожи проникает внутрь, как будто тело само отвергает эту обстановку.

Смотрю на тарелку. Порция выложена аккуратно, как в ресторане, пар всё ещё поднимается от еды, но мне всё равно. Запахи кажутся вычурными, искусственно насыщенными, но не вызывают ни голода, ни интереса. Желание взять вилку отсутствует напрочь.

Мама не поворачивает головы, не бросает на меня ни взгляда. Она полностью сосредоточена на Каллене — её лицо оживает только рядом с ним, голос становится мягче, движения — отточеннее. В ней нет ни капли тепла по отношению ко мне. Я здесь как мебель — элемент картины, не более.

Все детство так было. Этот дом сразу возвращает меня в маленькие годы.

Не понимаю, зачем она меня позвала. Может, для равновесия в композиции? Чтобы заполнить пустое кресло за столом?

Я медленно двигаю вилкой по тарелке, перекладываю кусочек рыбы с одной стороны на другую, делая вид, что участвую в этом действе. Но поднимать еду ко рту не собираюсь. Насильно запихивать в себя то, что вызывает только отвращение, я не буду, как бы это ни смотрелось с точки зрения этикета.

Мэйсон ест спокойно, сдержанно, будто знает, что не стоит вмешиваться. Он гость, ему можно. А я просто пытаюсь остаться незаметной в собственной семье.

— Рия, а кем тебе приходится Мэйсон?

Я замираю. На пару секунд буквально застываю с вилкой в руке.

Э... Ну как вам сказать...

Друг? Знакомый? Попутчик на пару дней в аду? Как тебя вообще обозвать, чучело...

Мэйсон краем глаза смотрит на меня, явно ожидая, что скажу. Улыбка у него спокойная, но в ней читается лёгкое развлечение — ему, похоже, даже любопытно, что я сейчас выдам. А я — понятия не имею.

Собираюсь с мыслями. В голове ни один вариант не звучит правильно. Всё слишком неформально, слишком неправильно для этого стола, для этого вечера, для неё.

— Мы просто... хорошо знакомы, — произношу наконец, делая голос как можно спокойнее. — Он мне помог.

— То есть мужчины у тебя все еще нет? — интересуется мать.

Нет, ну конечно. Какой ужин без этого вопроса?

— Нет, — отвечаю коротко, не поднимая глаз. — Всё ещё нет.

Молчание на секунду затягивается. Я чувствую на себе её взгляд — колючий, выверяющий, оценивающий. Как будто я товар с браком.

Мэйсон делает вид, что занят вином. Не встревает, и слава богу.

— В твоём возрасте это уже странно, — говорит она, и это звучит почти ласково, но именно это «почти» режет больше всего. — Пора бы задуматься.

— Мне семнадцать, мам. Почему это странно?

Я не поднимаю бровей, не улыбаюсь, не играю в уступчивость. Просто смотрю прямо, спокойно, как будто спрашиваю не её, а какую-то внешнюю силу, с которой она сама постоянно сверяется. Марианна откидывается на спинку стула, бокал в её руке слегка наклоняется. Она чуть улыбается, иронично, почти снисходительно.

— В твоём возрасте у меня уже был ухажёр. Не один. Это нормально — быть интересной. Женственной.

Слово «женственной» она произносит как приговор. И вдруг в этой комнате становится особенно душно.

— То-то папа и оценил твою женственность.

Это удар ниже, чем позволительно, но именно туда и нужно было попасть. Она аккуратно ставит бокал, не спеша, как будто контролирует каждое движение, чтобы не выдать ни тени раздражения.

— Неуместно, Рия, — произносит холодно. Голос стал жестче, маска дала трещину, но она всё ещё держит лицо. — Он, как-никак, твой отец.

Я поднимаю на неё взгляд. Ровный. Без вызова. Но и без уступок.

— Это ведь ты начала, — спокойно отвечаю. — Я просто поддержала семейную тему.

Встаю из-за стола, не торопясь, но без лишней мягкости. Подтягиваю платье за талию, поправляю тонкие бретели на плечах — жест аккуратный, собранный, почти деловой.

— И к тому же, папу я люблю, — говорю спокойно, не сводя глаз. — Я отойду.

Не жду разрешения, не бросаю взгляда на Мэйсона, не даю матери ни секунды на очередную фразу. Разворачиваюсь и иду, чувствуя на спине взгляды, холодные, как ножи.

Мне нужно выйти. Просто уйти. Подышать, вырваться из этой удушающей вежливости, из взглядов и пауз, в которых больше яда, чем в словах.

Захватываю с вешалки куртку — ту самую, которую мне так любезно всучил Деймон. Стильную, дорогую, слишком тёплую для таких ситуаций — как и сам он. Презент с привкусом контроля.

Остальные вещи остаются внутри. Телефон, сумка — всё, что могло бы привязать меня к этому вечеру. Я не собираюсь уходить насовсем, просто... выйти. На воздух. Очистить голову.

Я толкаю дверь и выхожу на улицу. Холод сразу обволакивает кожу, но он куда приятнее, чем атмосфера за тем столом.

Но под ногами что-то зашуршало — едва слышно, будто предупреждение. Я замираю и медленно оглядываю территорию, позволяя глазам привыкнуть к тусклому уличному свету. Вокруг — пусто. Только ровные кусты вдоль дорожки и тихо шевелящиеся от ветра деревья.

Опускаю взгляд вниз.

Конверт. Белый, плотный, слегка помятый у одного угла, словно кто-то держал его слишком долго в руке. Он лежит прямо у моих ног — будто оставлен специально, аккуратно, чтобы я заметила.

Может, это просто квитанции маме? Какие-то счета, которые она забыла забрать. Обычно такие вещи не оставляют на улице, но... Почтового ящика они, наверное, не нашли, раз оставили прямо здесь.

Я наклоняюсь, чуть не касаясь конверта рукой, как будто он может сгореть от прикосновения. Взгляд мельком скользит по его краям, пытаясь найти хоть какое-то оправдание тому, что он здесь. Но ничего. Он просто лежит, так же безмолвно, как и всё вокруг. Не тороплюсь брать его. Мозг отчаянно пытается найти логическое объяснение, но ощущение, что это не случайность, не покидает меня.

Не дай бог это какие-то приколы Деймона. Если это его рук дело, я его прикончу. Такое поведение — как нож в спину, как всегда. Он знает, как заставить меня нервничать, как заставить тревогу зарыться глубже, чем надо.

Ему телефона не достаточно?

Ладно, легче перестать гадать и посмотреть. Если это просто счета — отдам маме, даже лезть не буду. Я уверена, что там скорее всего именно какие-то сведения для нее, но... учитывая все последние события, что за мной гнались и хотели пристрелить — все возможно. Не хочу в лишний раз рисковать.

Отчаянно поднимаю конверт с бетонной плиты, чувствуя, как его края слегка подмяты и влажны. Он не лёгкий, как будто внутри что-то тяжёлое. Непроизвольно сжимаю его в руках, стараясь не повредить. Осторожно вывожу конверт из тени и, приподняв, осматриваю его поверхность. Белый, без лишних пометок, ничего, что могло бы выделить его среди обычной почты.

Медленно тяну за верхний край и открываю:

Рия,
Ты думаешь, что спасена. Ты веришь, что сбежала. Но ты ошибаешься. Ты не можешь убежать от меня. Даже если Деймон пытался защитить тебя, это не значит, что он победил. Он всего лишь отсрочил неизбежное. Ты уже моя, даже если не понимаешь этого. И ты никогда не сможешь сбежать от меня.

Ты, наверное, заметила, как легко тебе было уйти, как легко он тебя вёл, заставляя верить, что ты в безопасности. Но ты не можешь скрыться от меня. Я всегда рядом, даже когда ты не видишь. И ты сама, Рия, когда-нибудь поймёшь, что не можешь выбраться из этого круга. Ты — часть игры, которую я всегда выигрываю.

Я знаю, как ты боишься. Но, поверь, ты ещё не видела, на что я способен. Ты думаешь, что Деймон спас тебя? Что он убил моих людей, чтобы защитить тебя? Ты не понимаешь, насколько глубоко я могу тебя затянуть. Сколько угодно беги, сколько угодно скрывайся, я всегда буду на шаг впереди. Ты не сможешь спрятаться от меня, как бы далеко ни ушла.

Я дам тебе немного свободы, чтобы ты снова почувствовала себя живой, но когда придёт время — я заберу её. И ты будешь сидеть на цепи, как твой собственный маленький щенок. Я научу тебя быть моей, так, как тебе не нравится. Ты будешь делать то, что я захочу, и ты будешь благодарна, потому что, в отличие от всех остальных, я не оставлю тебя. Я буду рядом, когда ты не захочешь этого.

И знаешь, что ещё? Ты мне не помеха. Я буду наблюдать за тобой, пока не заберу тебя снова. Ты будешь моей игрушкой, как и прежде. Деймон может быть твоим защитником, но он не сможет остановить меня. Это я буду решать, когда ты вернёшься ко мне.

Ты — уже моя, Рия. И ты будешь рядом, когда я скажу, что пора. Ты будешь делать всё, что я скажу, потому что ты — никто без меня.

Пока ты думаешь, что свободна, я жду. Я знаю, где ты. Я знаю, что ты переживаешь, но ты не можешь избежать меня. И ты это почувствуешь. Когда я захочу.

С любовью, Джейк.

Это не смешно.

Это ни черта не смешно! И почему-то я более чем уверена, что это Деймон решил запугать меня. Сам написал это дермо и подкинул. Как иначе объяснить то, что только он знал, где я сейчас и мой адрес? Только этот самодовольный ублюдок.

Ненавижу.

Сердце бьётся бешено, руки дрожат, но я заставляю себя держать конверт и не разорвать его на куски. Он что, думает, что я приму эту угрозу? Что я буду бояться его, его игрищ? Суки, он меня недооценил. Я не тот человек, которым можно манипулировать.

Но всё равно — чувство тревоги не исчезает. Внутри что-то холодное и неприятное, будто я снова в ловушке. Не дай бог, это его игра. С этим надо что-то делать. Но как?

Только не сейчас. Я сжимаю письмо в руке, сдерживаясь, чтобы не выкинуть его прямо в лицо этому ублюдку. Если этот самодовольный мудак думает, что я испугаюсь, то он глубоко ошибается.

Я смотрю на письмо, будто в нём спрятан ответ. Сердце сжимается — не от страха, а от ярости и чего-то похожего на предательство. Только не сейчас. Я сжимаю лист, пальцы дрожат, ногти впиваются в ладонь. Сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не швырнуть это в морду Деймону. Прямо. Немедленно.

Если он правда думает, что этим меня сломает — пусть попробует сильнее.

В жизни не поверю, что он убивал. Ну, ладно, он мудак. Сумасшедший. Вечно молчит, будто не думает вообще. Невозможно понять, о чём он. Порой я сама его боюсь, потому что он... другой. Не как остальные. Но не убийца. Нет.

Он спас меня. Спас тех девушек. Забрал меня, когда все отвернулись. Вытаскивал, терпел мои истерики, мои молчания, моё всё. И если Джейк пишет, что Деймон кого-то "убрал", то это ложь. Это очередной крючок. Или попытка вбить между нами клин. Или...

Тот мужчина. На кладбище.

Тот, кто держал на меня оружие.

Вспышка. Воспоминание. Я помню, как Деймон швырнул его тело в багажник. Молча. Хладнокровно. Помню, как он вернулся ко мне ночью. Спокойный, почти нежный. Гладил меня по волосам и шептал, что всё в порядке. Что "он больше не вернётся".

Он. Больше. Не. Вернётся.

Нет. Нет-нет-нет. Это не то, о чём я думаю.

Я не хочу верить. Он не мог.

Он не мог.

Тогда зачем?

Зачем бы он это сделал, если я уже сказала, что вернусь? Я чётко дала понять — я приеду. Я выбрала. Он победил. Зачем после этого совать мне под дверь этот грёбаный конверт?

Чтобы подогнать тревогу? Чтобы я испугалась и побежала к нему ещё быстрее? Чтобы не раздумывала, не свернула с дороги? Я что, настолько слабая в его глазах?

Не понимаю.

Или... это не он?

Нет. Если не он, то кто? Кто ещё знал, что я здесь?

Правой рукой тянусь в карман куртки — стоит написать ему. Спросить напрямую, выбросить всё это в лицо, как и хотелось. Пусть объяснит, если посмеет. Но...
Пальцы натыкаются на пустоту.

Телефона в кармане нет.

Я замираю, моргнув. Проверяю другой. Пусто. Снова. Быстрее. Паника скользит по коже.

Оставила его внутри? На столе? Или в сумке? Я не помню. Не знаю. Не думала.

Дерьмо.

Как-то гулять перехотелось.

Стою на крыльце, сжимаю письмо, пальцы покалывает от напряжения и холода. Воздух, ещё недавно казавшийся свежим, теперь просто колет лёгкие. Не страшно — просто глупо. Глупо стоять тут, держать этот странный клочок бумаги, строить теории. Всё не сходится. Одни вопросы. Медленно разворачиваюсь, взгляд задерживается на пустом дворе, на мокром бетоне, где ещё минуту назад лежал конверт. Ни следа, ни намёка, кто мог его оставить. Ни камер, ни случайных прохожих. Только тишина, звенящая между фонарями.

Хмурюсь. Это больше раздражает, чем пугает.

Что за цирк?

Иду обратно. Шаг за шагом — не спеша, будто надеюсь, что в процессе хоть что-то прояснится. Под подошвами шуршит гравий, дверь уже близко. В доме тепло, там мой телефон, люди, свет. А здесь — только этот проклятый вопросительный знак в руке.

Захлопнув входную дверь, прочищаю горло — горло першит, как будто воздух снаружи застрял где-то между словами и мыслями.

— Мэйсон, собирайся. Поехали отсюда, — бросаю, даже не глядя в сторону стола.

Голос звучит ровно, но в нём — усталость. Не тревога, не паника. Просто хватит. С меня довольно этого вечера, этого фарса, этих недосказанных взглядов. Всё, что хотела понять — не поняла. Всё, что хотела почувствовать — обернулось чем-то совсем другим.

Лишь время потратила.

Он вскидывает голову, будто не сразу понял, что я обращаюсь именно к нему. Взгляд скользит по моему лицу, опускается на сжатую в кулаке бумагу — я не прячу её, и он это замечает.

— Всё в порядке? — осторожно спрашивает, но уже поднимается из-за стола.

— Нет, — коротко отвечаю и прохожу мимо, не останавливаясь.

Ступени под ногами слегка скрипят, когда поднимаюсь в холл, беру сумку, нахожу в боковом кармане телефон. Вижу пару пропущенных от Деймона — конечно. Стерпел, что я ушла? Или снова что-то решил?

Мэйсон уже на подходе, бросает быстрый взгляд на мать, которая молча пьёт вино, не удостоив нас ни словом, ни взглядом.

— Спасибо за вечер, — вежливо говорит он, но без особого выражения.

Я открываю дверь и выхожу первой. Хлопок дерева за спиной, стук каблуков по ступеням. Он идёт следом.

Холод снова обнимает, но теперь он не мешает — он отрезвляет. Я сжимаю письмо в кармане, иду к машине, и всё ещё не знаю, что с этим делать.

Мэйсон молча отпер машину, я села на пассажирское и захлопнула дверь чуть сильнее, чем нужно. В салоне сразу стало тише, как будто мир снаружи остался где-то в другом измерении. Он сел за руль, завёл двигатель, бросил на меня взгляд — короткий, внимательный, но без лишних вопросов.

И слава богу.

Мы трогаемся. Колёса мягко катятся по мокрому асфальту, отражая огни. Я молчу. Он — тоже. Только радио еле слышно шепчет что-то фоновое, нейтральное.

Я разворачиваю письмо ещё раз. Бумага помялась, местами слегка порвана от моего сжатия. Читаю строки, которые уже знаю наизусть. Зачем снова? Сама не понимаю. Просто... проверяю. Может, вдруг там что-то меняется. Может, я что-то упустила.

Мэйсон краем глаза смотрит на меня.

— Это что? — спокойно спрашивает.

— Не знаю, Мэйсон...

Тишина вновь повисает. Но она не пугает. Она даёт думать.

Если это Деймон — он перешёл грань.
Если это Джейк — мне повод задуматься и быть внимательнее.

И в обоих вариантах мне нужно понять, кому я, чёрт возьми, верю.

— Отвези меня к... — я резко осекаюсь, ловлю себя на мысли, что выдала бы не то. Вспоминаю, как Деймон попросил не говорить, где он живёт. Сжимаю кулак, пытаясь привести мысли в порядок. — К моему дому, пожалуйста.

Мэйсон кивает, не задавая лишних вопросов, хотя в его взгляде читается легкое беспокойство. Машина скользит по ночному городу, свет фонарей рисует на стекле мимолётные, быстрые тени. В голове не перестаёт крутиться этот конверт, эти слова, и я всё не могу понять, зачем мне это. Зачем всё это. Но сейчас важнее одно — вернуться. Неважно куда.

— Звездочка? — отвлекает он.

— Да?

— Хочешь останусь?

Я поворачиваю голову, смотрю на него, но всё кажется каким-то отстранённым. Вопрос неожиданно прост и тихий, но его смысл тяжёлый, как камень.

— Нет, — отвечаю без колебаний, стараясь не смотреть в его глаза слишком долго, чтобы не запутаться. — Всё нормально.

Мэйсон не настаивает, но я чувствую, как его взгляд на мне остаётся. Время тянется дольше, чем нужно. Тихо, почти не слышно, его рука инстинктивно тянется к ручке на двери, но он держит себя в руках. Вижу, как он сдерживает вопрос, который не сказал. И, возможно, это лучший момент для молчания.

Лучше побуду одной. Что-то в воздухе не так, как будто что-то рядом, но невидимое. Навязчивое ощущение, что меня кто-то наблюдает, и я не могу отделаться от этой мысли. И странные вопросы. Зачем Деймон всё это затеял? Почему он не остановится? Могу ли я доверять всему, что он говорит?

Зайду домой, напишу ему, пусть успокоится. Спать лягу. Не поедет же он за мной ночью, правда? Что он может сделать? И вообще... Почему я переживаю? Это Деймон. Он вечно так себя ведет, но это не значит, что он может меня достать. Нет.

Я просто зайду домой, закрою дверь и задерну шторы. Схожу в горячую ванну, да упаду в теплую постель. Расслаблюсь, забуду хоть немного про этот вечер. Мозг отключится, хотя бы на пару часов.

Может, утром даже переберу вещи. Я наконец-то в дом свой попала, можно хотя бы немного нормально побыть в своём пространстве, не среди чужих взглядов и этих постоянных напряжённых разговоров. Найду сумку с деньгами, проверю, что там вообще осталось. Хотя... думаю, с этим всё будет в порядке. Надо просто отдохнуть и не думать.

— Мне приехать потом? Хочешь сходим куда-нибудь? — спрашивает Мэйсон, поворачивая руль в сторону моего дома, его голос спокойный, но в нем есть легкая неуверенность.

Куда-нибудь... Я бы с Каей сходила в клуб, развеяться, оторвалась бы, просто забыть на время обо всем. Но одну меня вряд ли пустят, а если звать Оскара... не хочу. Он всё расскажет Деймону, а тот сразу начнёт меня прессовать. Не хочется рисковать. А вот Мэйсон... он же вроде нормальный парень, и работать на Деймона, возможно, не означает, что он будет за ним всё повторять. Может, он просто выполняет работу, а не живёт этой жизнью. Хотя, если бы всё было так просто... не было бы у меня таких мыслей.

— Завтра решим.

— Ладно, — говорит он, не настаивая. — Как скажешь. Я рядом, если что.

Мне кажется, что его слова не просто прощение, а возможность. Но я не уверена, хочу ли я воспользоваться этой возможностью, или опять заблуждаюсь, думая, что всё будет по-другому.

Время летит, а вопросы остаются.

К слову, о Джейке я так и не знаю ничего. Вроде бы хотим найти его, а я в неизвестности.

Супер, да мы прям сыщики!

Машина плавно снижает скорость, и я ощущаю, как в груди снова появляется этот неприятный сжимающийся холод. Мы подъезжаем к дому, и внешне всё выглядит так же, как всегда: тот же забор, слегка грязная краска на стенах, газон, требующий ухода. Мэйсон останавливает машину у ворот, и его тень мелькает в отражении заднего стекла, когда он выключает двигатель. Я не сразу двигаюсь, просто смотрю через окно на дом.

— Спасибо, Мэйсон, ты выручил меня.

Парень кивает и подмигивает мне, мягко улыбаясь.

— Сладких снов, звезда моя.

Да никому я не принадлежу. Уже все пометили меня.

Вылезаю из машины и захлопываю дверь, звук этого удара кажется слишком громким. Я быстро шагаю к воротам, не оглядываясь, но чувствую, как взгляд Мэйсона всё-таки тянет меня назад, хотя я не хочу оборачиваться. С каждым шагом ощущение становится всё более плотным, как если бы дом стал слишком тесным для меня. Я почти не слышу звуков ночи, только звук своих шагов, которые эхом отдаются в пустоте. На секунду мне кажется, что я не в состоянии войти туда. И всё же я подхожу к двери и достаю ключи.

Открываю дверь, захожу в тёмный подъезд. Тот же запах, те же стены. Но теперь это всё выглядит по-другому. Я чувствую, как в груди сжимается нечто тяжелое. Всё так знакомо и чуждо одновременно.

Пока поднимаюсь к себе, пишу тому самому.

Кому: «Д.»
«Извини, я обещала вернуться к тебе. Уже поздно, я попросила Мэйсона отвезти меня домой. Все в порядке» — 02:39

Спрошу про письмо лично.

Захожу в квартиру, захлопываю дверь. Скидываю куртку, вешаю на вешалку. Прохожу в коридор, снимаю обувь. Открываю окно — свежий воздух в лицо. Включаю свет, быстрым взглядом осматриваю комнату, но ничего не меняется.

Иду в ванную, сбрасываю с себя одежду, включаю горячую воду. Ожидаю, пока она нагреется, и чувствую, как тело расслабляется под её напором. Просто автоматические действия. Вода льется, а в голове пусто. Всё, что нужно, — просто побудь здесь.

Закрываю глаза, вдыхаю, и вода уходит, унося все ненужное.

Горячая вода обрушивается на меня, сначала слишком горячая, но потом, с каждым миллиметром, касающимся кожи, ощущение становится всё более комфортным. Она обнимает меня, медленно, но уверенно, и я не могу не удивляться, как такие простые вещи могут дать такое успокоение. Кажется, будто каждая капля смывает усталость, каждый поток воды уносит часть напряжения, которое накопилось за день. Я закрываю глаза и погружаюсь в это ощущение, позволяя себе просто быть. Вода касается спины, разогревает мышцы, которые, кажется, были напряжены так долго, что я почти не помню, когда это началось. Она струится по плечам, по животу, согревает, как тёплое одеяло в холодный вечер. Тело расслабляется, и я ощущаю, как тяжесть, которая была в груди, чуть ослабевает.

Дышу глубже, стараюсь успокоиться. Мысли постепенно исчезают, оставляя место только для этого безмолвного расслабления, которое приносит горячая вода. Кажется, она не только тело успокаивает, но и мысли. Вода, льющаяся на меня, как будто смывает всё лишнее, оставляя лишь чистоту и тишину.

Но потом снова, почти неосознанно, я думаю о том письме. О том, что сказал Деймон. Как он может так манипулировать? Почему я позволяю себе верить этим угрозам? Почему его слова снова и снова возвращаются в голову? Но вот эта вода... она смывает всё, хотя бы на этот момент. Как же приятно чувствовать её, как будто ничего другого и не существует, только этот контакт с настоящим.

Днем будет лучше. Утром вечером мудренее.