Невозможное.

*Деймон.

Ненавижу, просто ненавижу.

Ладонь с силой проходится по рулю автомобиля несколько раз, пытаясь унять мое раздражение.

Сука, это даже раздражением назвать нельзя. Это что-то другое. Более тёмное, вязкое. Как трясина, в которую я вляпался по уши. И чем больше дёргаюсь, тем глубже тянет.

Я даже дышать нормально не могу, голова гудит от ярости. Перед глазами всё снова и снова встаёт её лицо. Эти чертовы глаза, полные какого-то... непонятного ожидания. Надежды? Верности? Боли?

Я не заслужил этого.
Не заслужил её веры, её доверия.
Не заслужил ни хрена.

Пальцы сжимаются на руле так сильно, что костяшки белеют. Если б можно было выбить из себя всю эту злость — я бы давно это сделал, но вместо этого я сижу, застряв между тем, что должен сделать, и тем, что хочу.

И оба варианта кажутся неправильными.

— Придется уехать за Вейр. Соседний город. Там запланирована вечеринка, можно будет проникнуть незаметно. Вытащим пленных и уедем. У тебя будет возможность поговорить с людьми, которые так или иначе связаны с Джейком. Его на мероприятии не будет, — Оскар кидает жирную сумку в багажник и садится ко мне на передние.

Руки на руле будто срослись с кожей, пальцы ноют от напряжения. В салоне пахнет горячим металлом, дешёвой кожей сидений и каплями бензина, принесёнными с улицы.
Жар от мотора быстро поднимается, тяжело давит на грудь. Воздух будто стал плотнее, тяжелее.

Мне плевать на вечеринку. На чужие натянутые улыбки, пустые тосты и бессмысленную музыку, что будет забивать уши. Единственное, что держит меня сейчас — это мысль о тех, кто там.

Запертые. Ожидающие. Надеющиеся.

Двигатель зарычал, когда я резко тронулся с места, шины со скрипом рванулись по асфальту.

Оскар криво усмехнулся, подался вперёд и с трудом пристегнул ремень.

— Притормози чуть-чуть, — сказал он, бросая на меня быстрый взгляд. — Нам ещё понадобишься целым.

Его голос звучал легко, но я знал — он напряжён не меньше моего. Просто умел прятать это лучше. Я не ответил. Только крепче вдавил педаль в пол. Осколки улиц пролетали мимо — тёмные силуэты домов, редкие блики фонарей, провалы в асфальте, от которых вибрация передавалась прямо в руль.

Понадоблюсь...

Я сам себе не нужен.

Тишина в машине была глухой, почти вязкой, только приглушённое гудение мотора да редкие вздохи Оскара, будто он пытался подобрать слова, но каждый раз бросал эту затею. Но, кажется, прождал достаточно долго, и его терпение лопается. Его взгляд теперь не такой мягкий, как раньше. Друг видит, что я на грани.

— Деймон, — произносит он, и в голосе уже не забота, а холодное спокойствие. — Давай я поведу.

Всё внутри кипит.

Молча открываю дверь, рвя её с такой силой, что механизмы не успевают сработать. Идеальная, новая машина не скрипит, не жалуется — она просто открывается, как если бы сама себя разрушала. Железо противостоит моим рукам, но я чувствую, как оно поддаётся. Всё внутри меня рвётся наружу.

Проклятое чувство беспомощности. Всё, что я ненавижу.

— Садись, — вырываю слова, и они вылетают так резко, что воздух вокруг становится плотным. — Тебе руль нужен — бери.

Оскар молчит, его взгляд цепляется за меня, но не сопротивляется. Он встает и перебирается на моё место, не спеша, не пугаясь. Всё, что я хочу — это, чтобы он вытащил свои руки от этого чёртова руля.

Дверь глухо закрывается, когда Оскар устраивается в кресле. Машина вновь начинает движение, плавно и без единого звука, но это не успокаивает. Наоборот. Злость разрастается с каждым метром, с каждой секундой. Я чувствую, как каждый кусок спокойствия, что в тебе когда-то был, исчезает. Без всякой надежды вернуть.

Не важно, что он за рулём. Всё равно я не чувствую контроля. Я не чувствую, что могу остановиться. Машина — она движется идеально, но я — нет.

Я горю изнутри.

Каждый километр — это борьба с этим адом внутри. Он спокойный. Он не понимает, что чувствую я. Как будто мне не достаёт воздуха. Или я пытаюсь сжечь всё вокруг, чтобы избавиться от этой боли.

— Ты объяснишься? — спрашивает Оскар, его голос тихий, но я знаю, что он рассчитывает на ответ.

Невозможно вытерпеть. Это всё. Это чертово молчание, его взгляд, его спокойствие. Оно подталкивает меня к краю.

— Иди к черту, Дюваль, — вырывается у меня, и каждый звук отдаётся в горле, как нож, вонзающийся в ткань. Я не могу держать это внутри. Он не имеет права задавать мне вопросы, не имеет права вмешиваться.

Оскар не отвечает сразу. Я слышу, как его дыхание остаётся ровным, а машина продолжает скользить по дороге. Он ничего не говорит, но я ощущаю его взгляд, который всё равно падает на меня. Не могу выдержать его молчание. Внутри меня всё ломается, а бешенство переполняет, как эти секунды для меня становятся вечностью. Я, словно животное, которое не может найти выхода.

Вот именно. Животное. Позорище.

— Деймон, что у вас произошло с Рией?

Опять.

Рия.

Скатт.

Она, дьявол, заставляет меня разрываться. Я не должен был оставлять её там, с ней. Но что я мог сделать? Она уже не просто девочка, она... она как раз тот элемент, который я не могу контролировать. Мы оставили её на базе, в окружении наших людей, а рядом эта рыжеволосая Скарлетт. Они вообще не ладят. Скарлетт — она знает, как манипулировать, и я боюсь, что она втирает в голову Рии свои чёртовы мысли. Девочка и так в неразберихе, а теперь ещё и это.

— Да, мы хорошо поругались, — говорю, чувствуя, как злость расползается по телу. С каждым днём её слова меня поражают всё больше. — Она удивляет меня с каждым днём.

Мне хочется просто вырвать из себя этот гнев, но всё равно не могу.

— Видите ли, ей "плевать сколько льда я в себе вырастил". Да она даже половины не знает, чтобы говорить что-то подобное, — вырывается через стиснутые зубы.

Я вздыхаю, закрываю глаза на мгновение, пытаясь избавиться от этого чувства, но оно не уходит.

— К Джейку она собралась. Идиотка. У меня просто нет других слов. — слова тяжело проходят через горло, застревают. — От него все сбегают, а она такую хрень выпаливает.

Голова раскалывается от раздражения, и каждый угол в машине становится тесным. Как я мог думать, что она будет под контролем? Я, чёрт возьми, не могу даже с ней нормально поговорить. Как можно с ней разговаривать, когда она сама лезет в этот ад?

— Она собирается к Джейку, — повторяю, как если бы эти слова что-то значили, как если бы они могли хоть немного заткнуть этот свистящий звук в моей голове. Но ничего не меняется. — Он вряд ли будет ждать её с распростёртыми объятиями, — смеюсь, но смех отдается в горле, как ножом по стеклу. — Дура, идиотка, и мне не нужно её спасать.

— Но ты спасешь, — откликается Оскар.

— Заткнись, мать твою! — выкрикиваю, не сдерживая ярости. Я жму на сиденье, будто могу проломить его, взорваться, но внутри предательски чувствую, как меня захлёстывает эта ненависть ко всему. Ко всем. — Понятное дело, что спасу. Но я даже шагу ей сделать не дам к нему.

Не понимаю, что со мной происходит. Может быть, это страх. Может, просто адская усталость. Но я не могу её отпустить. И пусть она считает, что я жестокий, пусть она думает, что я деспот, я не дам ей разрушить себя. Она не будет его игрушкой. Я не позволю.

Тишина угнетает. Окно автомобиля опускается и я жадно глотаю воздух, пытаясь успокоиться.

Прости, Эвелин, я не справляюсь.

— И всё же, я не верю, что ты так завелся только из-за неё.

Пытаюсь успокоиться, но мысли о Рии, о её странной песне, не дают мне покоя. Она записала что-то, что почти звучало как та колыбельная, которую я пел кому-то. Я пытался найти в этом хоть какую-то надежду, как будто она могла бы понять, что я пытался скрыть. Но, чёрт, она не знала. Она не слышала эту песню, не чувствовала того, что я когда-то вложил в эти слова, что это самое ценное, что у меня осталось в память о ней.

— Ночью Рия разбудила меня. Она вся дрожала, чуть ли не плакала, просила найти ей ручку с листом. Я не стал расспрашивать, принес ей тетрадь и ручку. Подглядывать тоже не хотел, но что-то записывала, что-то рисовала. Я не стал смотреть на рисунок, а в записях была песня. Не просто песня. Начало было моей колыбельной для Эвелин, Оскар. — жму зубы, ощущая, как воспоминания снова накрывают меня, сжимаются в груди, как тот больной комок, который никогда не уходит. — Я не стал ничего говорить. Спросил утром, но она не знает её. Ни колыбельной, ни этой песни. Просто приснилось, говорит.

В голове всё путается. Как она могла записать это? Это была не просто случайность. Я был уверен, что в её музыке есть что-то, что отголоском напоминает то, что я пел для неё. Я не могу избавиться от ощущения, что всё это было не случайно. Но её слова, её простое объяснение... они не дают мне покоя. Она не знает, она не чувствует того, что я пережил.

— Я... не знаю, что мне с этим делать. — Эти слова вырываются из меня, как признание в собственной слабости. Молчу. Всё внутри меня переворачивается.

В голове мелькает один и тот же фрагмент, когда я в последний раз пел для неё. Когда она была рядом, когда я думал, что могу защитить её. Но не смог.

— Мне не нужно, чтобы она напоминала мне о том, что я потерял. — льется из меня с трудом.

Да, я не смог её спасти. И теперь Рия, с этой песней, с этим неясным рисунком, с тем, что она не знает и не понимает — она становится тем, кем не должна быть. Я не могу позволить себе снова быть в этом кошмаре. Я не могу позволить себе повторить ошибки. Она ведь точно ее копия, я не вынесу.

***

— Деймон, на улице гроза, мне страшно, — шептала малышка, прижимаясь ближе, будто её маленькое тело искало защиты в том, что оставалось рядом.

Молнии яркими вспышками освещали ночную комнату, грохот грома казался почти реальным, почти физически ощутимым. Лицо Эвелин было искажено страхом, её глаза полнились тем же ужасом, что всегда появлялся, когда начиналась гроза. Этот страх был не только от природы, но и от чего-то глубже, что лежало где-то внутри неё. В её дрожащих руках, в её маленьких плечах, которые не могли найти укрытия от этого мира, был страх перед тем, что не может быть остановлено.

— Эви, давай ложиться спать, — голос был глухим, уставшим, в нём не было сил, но слова звучали уверенно, как надо.

Она не успокаивалась. В её взгляде была паника, как если бы всё вокруг рушилось. Ночь, темнота, молнии. Всё это было одновременно слишком реальным и слишком пугающим для неё. Страх был не только от бури. Страх был внутри неё, а этот внешний хаос только подогревал его.

***

Тогда я и придумал эту колыбельную.

Спи, мои свет, в сердце моём,
Я наиду тебя в каждом днём.
Через мрак, сквозь ледяной страх
Я приду к тебе в снах...

Спи, мой свет, спи в тишине,
Тёмный лес шепчет тебе.
Далеко сквозь ночь и грусть
Я приду к тебе, вернусь.

Сквозь звезды, сквозь ветер и дождь,
Ты не один, не бойся и не дрожь.
В небесах зажжётся мой свет,
И ты всегда будешь рядом, где нет бед.

Спи, мой свет, в мире тени,
Пока горит огонь в душе.
Я вернусь, ты не одна,
Ты в моих мечтах всегда.

Она не была особенной, но была утешением. Это была колыбельная. Звучала она мягко, тихо, как прикосновение к темноте. Простая мелодия, но в ней было всё, что могло бы успокоить, утешить, дать ощущение безопасности. Каждую ночь она ждала, когда начнёт звучать эта песня. Слова складывались сами собой, плавно, наполняя комнату тёплым звуком. Всё, что я мог ей дать — это этот момент, эту песню, как последнее обещание защитить её. И она засыпала под эту мелодию, спокойная хотя бы на время.

Это была ее любимая колыбельная.

И прижималась она так же, как Рия, и нуждалась во мне так же, как она.

Это ужасно. Невыносимо. Я не могу... Не могу снова пережить это. Ведь каждый её взгляд, каждый жест, каждое слово напоминают мне о том, что я потерял. Я снова чувствую этот холод, этот пустой страх внутри, когда я не смог ничего сделать.

Эвелин была моим светом, и теперь эта тень снова рядом, в лице Рии.

Как будто бы мир снова вернул меня туда, где всё разрушилось. И теперь я держу её, пытаюсь защитить, и что? Пытаюсь восполнить утрату? Пытаюсь исправить то, что не поддаётся исправлению?

Нет, не могу. Не хочу. И тем не менее, каждый раз, когда она просит о помощи, каждый раз, когда она нуждается в чем-то, что я могу дать, я снова здесь. Потому что, несмотря на всё, что произошло, я всё ещё не могу позволить ей пройти тот путь, по которому шла она. Не могу позволить ей стать такой, как она.

— Ты навещал ее вчера?

Сквозь окно я смотрел в темную бездну ночи, в лес, где не было ни звука, ни движения. Просто тишина. Пустота. Внутри меня тоже ничего не было. Ни гнева, ни обиды. Всё ушло. Всё, что осталось — это этот зияющий вакуум.

Я был ужасным человеком. Им и остался.

— Навестил, — выдыхал я, едва перебарывая холод в горле. — Убрался у неё, плед рядом положил... зима скоро.

Слова едва срывались с губ, такие обыденные, такие пустые. Как если бы и я сам был уже лишь пустым ритуалом, делая то, что должен, но не чувствуя ничего. Всё, что я мог — это выполнить свои обязанности. И всё.

Я не пропускаю больше двух дней, стараюсь навещать её каждый день. В одно и то же время. Весной, летом и осенью остаюсь с ней в грозу, не оставляю её. Напеваю одно и то же.

Глупо?

Не для меня.

Это было всё, что я мог предложить. Её место было занято тишиной и пустотой, и я с каждым днём всё больше превращался в того, кто просто выполняет привычные действия. Колыбельная была моим единственным связующим звеном с тем, что было. С тем, что я не могу вернуть. Но она оставалась. Это было важно. Каждый раз, когда я стоял рядом с ней, когда дождь барабанил по асфальту, я ощущал, как её мир — такой же холодный, как и мой — стал чуть более терпимым. По крайней мере, в эти моменты я верил, что делаю что-то нужное.

— Прости, Оскар, — вырывается из меня, как если бы это могло хоть немного снять тяжесть с плеч.

Я сорвался, наговорил лишнего, но он никогда не оставляет меня, хотя может.

— Всё в порядке, ты же знаешь, я не кину, —  в голосе нет упрёка. Он всегда был таким. Не ждал от меня ничего, не требовал, просто оставался рядом, даже когда я рушился.

Это как удар по голове. Потому что он прав. Он не бросит, даже если я буду продолжать падать, даже если мои слова и поступки будут отталкивать его.

— Расскажи больше о вечеринке. Все данные, мне нужно сконцентрироваться.

Оскар вздыхает и на мгновение замирает. Он бросает быстрый взгляд на меня, понимая, что я не нуждаюсь в пустых словах. Мне нужны факты.

— Вечеринка в Луксфилде — это не просто элитное мероприятие с дорогими шампанскими и блестящими улыбками, как ты себе представляешь. Это помойка, замаскированная под роскошный оазис. Все эти яркие огни, роскошь и модные разговоры — это только прикрытие для того, что будет происходить на самом деле. На поверхности будет развлечение, наркотики, дешёвый секс, дешевые удовольствия. Но в подземелье, если смотреть под слой этого всего, — настоящая тьма.

Он делает паузу, не сводя глаз с дороги. Внутри его голос становится чуть грубее.

— Будут сделки. Будут торги. И они не за банальные вещи. Это не просто продажа алкоголя или наркотиков. Ты не заметишь их с первого взгляда, но будут пленные. Девушки. Они будут выставлены на продажу, как товар, как скот. Джейк сам не будет, но его люди будут управлять всем этим. Ты увидишь их, охрану, этих людей в дорогих костюмах, скрывающих свои намерения за фальшивыми улыбками. За их плечами — убийства, пытки. Они даже не скрывают, что занимаются этим. Для них это просто бизнес.

Его пальцы сжимают руль крепче, как если бы это помогло ему ослабить напряжение в теле.

— Все это будет окружено музыкой, блеском, огнями. Гости будут пить, смеяться, танцевать, но в этой толпе ты будешь знать, что если присмотреться, то увидишь их. Видишь, кто действительно в этот момент в этом мире. Будет сложно выделить тех, кто здесь не для веселья, а для других целей. Они не будут раздавать визитки, но будут смотреть на тебя — и ты почувствуешь это. Эти люди знают, чего они хотят. Они хотят крови, страха. Это не просто вечер для развлечения, это часть их дикой игры, где жизни ничего не стоят.

Он замолкает, а его взгляд на мгновение становится тусклым. Мы оба устали от этого, но оба хотим сделать лучше.

— Придется пройти через всё это. Но если ты хочешь узнать, что связывает их с Джейком, ты должен быть осторожен. Пропусти нужных людей, держись в тени, не спеши. Мы знаем, что кто-то из них наверняка знает больше, чем они хотят показывать. Но ты должен быть готов к тому, что вся эта игра с жизнями — её правила слишком грязные, слишком мерзкие.

Тишина затягивает, как груз, который теперь лежит на нас обоих.

— Ты уже думал о том, как мы будем вытаскивать девушек?

Парень сжал губы в полоску и покачал головой, демонстрируя свой ответ.

Отлично, теперь мне есть чем забить голову.

Скрестив руки на груди, откидываюсь на кожаную спинку авто и прикрываю глаза. Я же всегда был тем, кто контролирует, кто решает, кто держит в своих руках всё. Но теперь, когда я думаю о том, что предстоит — о том, как вытаскивать этих людей, как выжить в этом аду, — я понимаю, что всё это не просто очередная операция. Это жизнь или смерть. Для кого-то из нас, для них, для нас всех.

Каждое мгновение, каждое движение, как если бы оно было выверено до миллиметра. Но я знаю, что так не получится. Где-то, в какой-то момент, мы ошибёмся, и кто-то пострадает. Может быть, это буду я. Может, Оскар. Но если что-то пойдёт не так, если мы не сможем сделать это быстро и без ошибок... что с ними? Что будет с теми людьми, которых мы собираемся вытаскивать? Девушки, пленные... Эти мысли жгут меня, как неугасаемый огонь. Я не могу просто сидеть и смотреть, как они страдают, как их жизнь оказывается в руках этого урода, как Джейк снова разрывает их судьбы, как всегда разрывал жизни людей.

И когда я думаю об этом, когда представляю, как всё может закончиться — с ошибками, с последствиями, с теми, кого мы не сможем спасти, я ощущаю тяжесть в груди, как будто всё, что я когда-то знал, сейчас рушится. Всё, что я могу сделать, это двигаться вперёд, несмотря на сомнения. Несмотря на то, что внутри меня — беспокойство, как в темной буре, как в грохоте молний.

Вспоминаю о Рии, о том, как её глаза, её присутствие, её боль впитываются в меня. Она, наверное, даже не понимает, насколько я её боюсь. Боюсь того, что она может стать частью этого кошмара. Но я не могу её оставить. И я не могу позволить ей делать шаги, которые приведут её к Джейку.

И как же мне вытащить этих невинных созданий?

Три девушки. Их судьба уже решена, если я не сделаю ход. Задумываться не время, нужно действовать. Это не первый раз, когда приходится планировать чужие жизни. Я должен их вытащить, и всё, что нужно, это холодная голова.

Не будет никаких ошибок. Я должен быть хладнокровным и точным. Оскар подключится к системе — я знаю его способности. Вскроет всё, что нужно, проложит нужные каналы для связи, для подставных документов, для фальшивых личностей. Все эти элементы — это просто пешки в моей игре. Он может создать нужную атмосферу и убедить их, что мы не чужие, а часть процесса. Просто покупатели.

Я играю роль. Пройти продажу, посмотреть, кто тут еще есть, как все организовано. Речь не о том, чтобы кого-то спасать. Речь о том, чтобы провести эту операцию как чётко отработанный механизм. Я не потеряю самообладание. Я не буду выглядеть нервным, не буду думать о последствиях. Должно быть только одно — сделка.

А дальше всё просто. Куплю, выведу их, унесу. Силы охраны — меня не волнуют. Один из них будет наблюдать, второй — как реакция, третий — наверное, из-за камеры. Плевать на это. Я готов к любой схеме. И пусть они настроены на шифрование, на скрытые каналы. Я уже давно привык к этим играм. Я знаю, что когда моя цель передо мной, всё другое не имеет значения.

Пройдём через все их ловушки. Заберём девушек, и никто не останется в живых, если они попробуют вмешаться. Столкновение с этим миром? Привык. Всех, кто не в теме, буду разыгрывать как очередных фигур на поле. Я не первый раз сражаюсь за чужую жизнь, и я не собираюсь проигрывать.

Я не боюсь, не волнуюсь, сделаю всё, что нужно. И не важно, сколько препятствий будет на пути. Я выйду и заберу их. Мы уйдём. Без следа, как всегда.

Оскар всегда был хорош в технических вопросах. Теперь пришло время, когда мне нужно полагаться на его навыки. Я спокойно настраиваю его на нужный лад, потому что знаю: все зависит от его точности и скорости.

— Оскар, тебе нужно разобраться с системой охраны, взломай все базы данных. Нам нужно знать все пути, все входы и выходы. Получи информацию о патрулях, сколько времени они проводят на каждом участке. Будет ли перерыв у кого-то — это может быть шансом для нас.

Пауза, я продолжаю, не давая ему сомневаться.

— Ты с этим справишься, верно? Нам нужно все: номера камер, маршруты, контактные данные людей, которые контролируют всё это. Пройди через все каналы. И — не забывай про подставные документы для меня. Если меня проверят, мне нужно быть убедительным, так что тут всё должно быть чисто.

Он кивает, и я продолжаю:

— По поводу девушек. Ты достанешь все данные, все их перемещения. Если нам удастся узнать, где они держат их перед продажей, мы сможем найти момент для вывоза. Ты же знаешь, как это делать. Понимаешь? Ты с этим справишься, как всегда.

Я выдерживаю паузу, и снова акцентирую внимание:

— Не привлекай внимание, не делай ошибок. Вдохни глубже и замри, когда надо. Меньше слов, больше работы. Когда будем готовы, сообщи мне точное время, когда все будет на месте. Я пройду продажу, но ты должен обеспечить весь остальной фронт.

Его взгляд был уже настроен, ему не нужно было больше объяснять.

— Если что-то пойдет не так — предупреди меня. Мы всегда готовы к неожиданностям.

Все. Теперь всё в его руках. Он в деле, и я буду действовать с ним, не давая возможности ошибиться.

Время тянется медленно, как жидкость в часах. Уже восьмой час вечера, а вечеринки и продажа начнутся только в двенадцать. У нас ещё четыре часа на подготовку, и нужно использовать это время на полную.

Мы подъезжаем к городу. На горизонте уже видны первые огни, мерцающие в темноте. Луксфилд. Город, который никогда не спит, но сейчас он как бы в ожидании, в своём ночном ритме. Мы проезжаем мимо отелей и клубов, где уже начинают собираться толпы. Пахнет перегаром и дешёвыми украшениями, как и подобает этому месту. Грязные секреты прячутся под блеском.

Моя голова начинает работать быстрее, с каждым метром, с каждым поворотом.

— Сколько времени понадобится, чтобы пробить всё, что я сказал?

Оскар задумывается, его глаза скользят по экрану планшета, сверяя данные. Он не отвечает сразу, потому что каждый элемент должен быть взвешен. Никакой спешки, всё должно быть чисто.

— Примерно час-полтора, — говорит он, не глядя в мою сторону. — Время, чтобы всё подготовить и выйти. Больше нам не нужно. У меня есть все контактные данные для дальнейшего взлома, но... если что-то пойдет не так, нам нужно будет больше времени для отхода.

Я кидаю взгляд на него. Он уверен в себе, но в такие моменты даже самые чёткие планы могут пойти под откос. Ничто не гарантировано.

— Нам нужно на время, Оскар, не больше. Если придётся, выведем их через заднюю дверь, но шансы на успех без излишних глаз минимальны.

Он кивает, сосредоточившись на планшете, ловко перебирая страницы с информацией.

— За нами не должны следить. У нас есть резервный план, но, если всё пойдет гладко, этого времени будет достаточно.

Всего на мгновение отрываю взгляд от дороги и обращаюсь к нему ещё раз, будто проверяю, как он воспринимает ситуацию.

Особняк возвышается над горизонтом, как замок из другого мира. Чёрные, покрытые мхом колонны, широкие окна с толстыми шторами, слегка приоткрытыми — оттуда льётся мягкий янтарный свет. Каменная кладка, поблёскивающая в сыром воздухе, придаёт дому почти храмовую торжественность. Здесь всё дышит чужой роскошью — неуютной, пугающе выверенной. Как будто здание само знает, кто входит и кто не выйдет.

На мощёной дорожке разносится гулкий топот. Гости в дорогих туфлях и лакированных ботинках смеются, кто-то хлопает по плечу, кто-то жестикулирует с бокалом в руке. Музыка доносится с лёгкой глухотой — басы словно бьются в землю, вибрации проникают под кожу.

Невозможно не почувствовать, как рубашка слегка прилипла к спине, от адреналина. Под курткой, крепко прижат к телу кобурой, лежит мой пистолет. Сталь холодна даже сквозь ткань. Я уже знаю на ощупь каждую царапину на затворе, каждую грань на рукоятке. Он будто часть меня — немой спутник, безмолвный свидетель решений, за которые нет обратного пути.

В потайном отсеке под сиденьем лежит второй — полуавтомат, полированный до матового блеска. Весит чуть больше килограмма, но в руках — как камень, на который можно опереться. Оружие не должно трястись. Оно должно говорить твёрдо, в нужный момент, за тебя.

Паркуемся в тени старой ели — чёрные иглы дрожат от порывов ветра, одинокие, острые, будто колючки какого-то живого существа. Ветви низко свисают, почти касаясь крыши машины, и скрипят — сухо, тревожно, будто дерево давно вымерло, но всё ещё стоит на страже.

Холод пробирается под воротник. Воздух пахнет сырой хвоей, металлической пылью и тонким следом бензина. Под ногами — влажный гравий, в перемешку с мёртвыми иглами и чёрной землёй. Руки тянутся за ноутбуком, который я отдаю ему. Металл корпуса холодный, почти как воздух снаружи — с колким, но трезвящим дыханием ноября. Он берёт технику с привычной точностью, пальцы почти моментально начинают танцевать по клавишам.

— Начинаем, — бросаю тихо, взгляд уже уходит вперёд, за лобовое, туда, где между соснами едва виднеется освещённый фасад дома.

— У них здесь почти театр, — хмыкает Оскар, не отрываясь от ноутбука. — Но система простая. Обычная сетка, подключена через закрытый канал, сигнал не шифруется глубоко. Три камеры наружки, плюс датчики движения у боковых входов. Внутри — стандартная охрана, судя по уровню сигнала — не более восьми человек, трое вооружены.

Я молчу, глядя на стоящий на обочине фургон. Он казался заброшенным, пока я не заметил лёгкое подрагивание выхлопа. Засада. Или кто-то ждёт сигнала. Отмечу номер. На всякий случай.

— Система дёрнется через минуту. Я отвяжу сигнализацию у задней двери. Камеры на двадцать секунд погаснут, не больше. Вход — чётко по метке. Не тянуть.

Есть ли у меня другие способы выхода? Кроме покупки, могу притвориться таким же больным ублюдком, что желает поиздеваться бесплатно. Так сказать, опробовать.

Нет гарантии того, что они не заподозрят меня. Слишком странно, что я покупаю всех трех дам за один присест.

Притвориться тем, кто пришёл сюда не как клиент, а как хищник. Тем, кто не платит, потому что ему нравится процесс. Потому что он хочет попробовать.

Даже думать об этом мерзко.

Будто в голове поселилось что-то гнилое, липкое, и оно размазывается по черепу, оставляя след. Но если я покажу отвращение — меня не подпустят. Здесь не место сомнениям. Тут всё просто: или ты жрёшь, или ты — мясо.

Если войду под маской — как один из них — может, откроется дверь, за которую не пускают посторонних. Может, покажут больше. Скажут больше. Дадут пройти глубже.

Это как опуститься в болото, сделав вид, что оно тебе по вкусу.

Нырнуть в дерьмо, чтобы достать оттуда того, кто задыхается.

Но ради этого мне придётся смотреть так, будто мне нравится. Поймать в глазах интерес, который вызывает у них возбуждение, а не подозрение. Врать мимикой, голосом, телом. Жить чужим лицом.

Я умею.

Но одна ошибка — и меня выкинут. Или хуже. Здесь нет времени на сомнения.
Девчонки внутри не могут ждать, пока я решу, готов ли наступить себе на горло. И всё же в груди встаёт тошнота. Как будто в животе комок чего-то грязного, холодного. Не страха. Отвращения.

Отвращения к себе за то, что это — единственный путь. За то, что я уже готов к нему.

Плевать.

Это не про меня. Это про них. Про тех, кто за дверями. Кто уже сломан. Я войду в их логово, если нужно, с их же усмешкой на лице.Я буду тем, кем они хотят меня видеть, пока не вгоню нож под рёбра, пулю в рот.

Плевать, что мерзко. Что потом это будет сниться. Я видел и хуже.

Жил с этим. Дышал этим.

Я просто... вытащу кого смогу.

Хоть одну.

А потом — потом весь этот рассадник нужно будет сжечь. С лица земли. Со всех серверов. Чтоб даже следа не осталось.

— Оскар, я передумал. Следи за моими действиями и подстраивайся.

Слова прозвучали ровно, почти безжизненно — так проще. Так безопаснее. Не для меня — для тех, кто меня окружает. Друг сразу понял: иду вглубь. В дерьмо, в гниль. И не вытаскиваю себя — только других.

Секунда паузы, и я слышу в наушнике короткое:

— Принято.

Он не будет спрашивать, не станет отговаривать. Мы давно научились действовать без лишних слов. Я — в роли. Он — тень за моей спиной. Слежка, контроль, иногда — удар в нужный момент.

Я выпрямился, сбрасывая с лица остатки прежнего выражения. Зеркало задней двери внедрённого авто — мутное, пыльное — но хватает, чтобы поймать свой взгляд. Нужно убрать всё лишнее: сочувствие, страх, злость. Всё, что может выдать меня. Всё, что делает человеком.

Оставить только холод.

Слегка приподнять уголки губ. Не в улыбке — в интересе. Не дружелюбном. В хищническом. В таком, каким смотрят на добычу.

Кажется, внутри всё выворачивается. Но я знаю, что это сработает.
Я уже был этим человеком. Не по-настоящему — но достаточно близко, чтобы никто не отличил.
Всё, что мне нужно — зайти. Убедить. Задержаться ровно настолько, чтобы выбрать момент.

Маска надета.

Хищник идёт охотиться — на других хищников.

Хлопок двери звучит приглушённо, словно всё вокруг обито бархатом. Воздух влажный, насыщенный — то ли ароматом ночного асфальта, то ли предчувствием. Не знаю, не пойму. Перед зданием расстилается идеальная дорожка, как сцена перед актом. Камень фасада тёмен, отполирован до зеркального блеска. Подсветка рисует острые грани, подчёркивая каждый изгиб архитектуры, как скульптор — тело натурщицы.

У входа — охрана. Строгие, безэмоциональные фигуры в тёмных костюмах. Один сканирует взглядом от ботинок до висков. Второй — уже с планшетом в руках.
Телефон подаётся без лишних слов. Приглашение на экране: сдержанный дизайн, искусно прописанная легенда. Ложь в идеальной упаковке. Небольшая пауза — щелчок в наушнике. Внутренний диалог между машиной и системой.

— Добро пожаловать, мистер Рэдмор. Проходите.

Двери раскрываются, впуская в сердце тщательно выстроенного обмана.

Первый холл напоминает нечто между театром и дворцом. Свет мягкий, золотистый, рассеянный. Пол — гладкий мрамор с прожилками, словно течёт янтарная река. Потолки уходят вверх в лепнину и росписи — танцующие фигуры, флер античной мифологии, где каждый ангел смотрит с чуть заметной усмешкой. Огромная люстра — кристаллы в ней дрожат от движений воздуха, отражая тёплый свет в сотнях граней.

Запах — густой, обволакивающий: дорогой алкоголь, пряные духи, ваниль, табак. Всё вместе складывается в аромат роскоши и плотской усталости. Где-то играет джаз, медленный, вкрадчивый, сам вечер шепчет на ухо.

Дальше — главный зал. И с первым шагом туда — ощущение, что границы между реальностью и представлением размыты. Люди — как экспонаты в музее эгоизма. Мужчины в костюмах — от сдержанных серых до смелых изумрудных и рубиновых оттенков. Края платков, часы, кольца — всё кричит о деньгах, но делает это вкрадчиво, по-джентльменски. Женщины — в платьях, будто нарисованных на коже. Полупрозрачные ткани, сверкающие камни, тени, подчёркивающие скулы и ключицы. Смех разносится лёгкими волнами, как шампанское — звонкий, наигранный, выученный. Каждая фраза — с двойным дном, каждый жест — репетиция власти.

Официанты — словно движущиеся элементы интерьера: молчаливые, быстрые, безупречные. Подносы скользят меж рук, шампанское сверкает в бокалах. Столы с угощениями — как витрины ювелирного бутика. Всё эстетизировано до последней крошки.

— Милая, ты просто не понимаешь, яхта без гальюна для гольфа — это уже катастрофа, — говорит один из гостей, пожилой мужчина с сединой в висках, обмахивая лицо салфеткой, будто от скуки, а не жары.

— В Коннрах уже не те капитаны. Все в Марн сбежали, — вторит другой, бросая взгляд на проходящую мимо блондинку.

— Зато девушки там — мечта. Или кошмар, — усмехается третья, изящная брюнетка с бокалом в одной руке и сигаретой в другой.

Плавно, будто невзначай, вхожу в круг. Не шумно, не вызывающе. Словно давно знаком.

— Марн в этом сезоне — не выбор, а приговор, — говорю, слегка приподнимая бокал. — Хотя, говорят, после полуночи там по-прежнему творятся чудеса.

Мужчина с сединой облепливает меня глазами, оценивает. Но всё идет в мою пользу, ведь я вижу, как в нем проскальзывает интерес.

— А вы, полагаю, из тех, кто не верит в чудеса, но умеет их делать?

— Скорее из тех, кто наблюдает, кто ими прикрывается, когда нужно...

Небрежная улыбка. Лёгкий наклон головы. Всё — игра. Никаких прямых ответов.

Бокалы сталкиваются — негромко. Женщина в бордовом платье смотрит поверх стекла, пристально, чуть насмешливо.

— И что же вы ищете здесь, наблюдатель?

— Ответы, — отвечаю с лёгкой паузой. — Или, по крайней мере, хорошую музу.

— Элла.

Незнакомка протягивает мне свою руку в знак знакомства. Меня ужасно раздражают эти надменные рожи вокруг, раздражают ее красные губы, ее глаза. Все раздражает.

— Рэдмор, очень приятно.

Я стараюсь улыбаться так же лукаво, оставляя поцелуй на ее бледных костяшках.

Свет мягко стекает по шторам. На стенах — картины в тяжёлых рамах, скорее аллюзии, чем живопись. В тени арок — другие залы. Некоторые завешены, другие — приоткрыты. Шёпоты изнутри, движения, силуэты. Лестница, изящная, будто лебединая шея, уходит наверх — за предел дозволенного.

Кажется, там и начинается настоящая часть. Та, что скрыта от праздных гостей.

И именно туда нужно попасть.

Она только смеётся, поворачиваясь так, чтобы свет от люстры скользнул по её ключицам. Бокал снова наполняется, и она делает глоток, словно отмечая переход к следующей сцене.

Шум вокруг будто усиливается. Смех, звон стекла, щелчок каблуков, тонкий, хищный аромат дорогих духов. Всё смешивается в коктейль из фальши и удовольствия. Люди скользят по залу, как акулы — медленно, грациозно, каждый в поиске своей добычи.

— Элла, можно украсть ваше время? — киваю в сторону тени между лестницей и тенью.

Она улыбается, будто знала, что это предложение прозвучит. Плавно делает шаг вперёд — не как женщина, идущая за мужчиной, а как хозяйка дома, ведущая своего гостя в глубины, где стены слушают, а слова весят больше, чем кажется.

— Украсть? — мягко повторяет она, склонив голову. — Украсть можно только то, что кто-то не готов отдать. А я, может, и хочу быть похищенной.

Говорит это без тени кокетства, с лёгким насмешливым акцентом, словно бросает вызов. Глаза блестят, в них — скрытое знание, испорченное любопытство, заигрывающее с опасностью.

Мы движемся вдоль стены, в сторону полуразмытых теней, где музыка звучит чуть глуше, а голоса — ниже. Ковёр под ногами глушит шаги, свет тускнеет. Вокруг — арки, мрамор, плотный бархат, охапки сухих цветов в огромных вазах, будто забытые трофеи. На стенах — картины, не настоящие, скорее имитации страсти и боли: женщина в золоте, мужчина с повязкой на глазах, сцена пиршества, граничащая с распадом.

Одним резким движением прижимаю её к холодной стене, чувствую, как изгиб её тела сдавленно замирает под ладонью. Пальцы обхватывают подбородок, поднимая его чуть выше, заставляя её смотреть прямо в глаза.

— И зачем же ты сюда пришла? — спрашиваю с усмешкой, чуть склонив голову, словно изучаю витрину с опасным товаром.

Её губы чуть приоткрываются, дыхание едва заметно учащается.

— А ты не боишься, что ответ тебе не понравится?

Она тянется ближе, подыгрывая, но в её взгляде — игра с огнём. Игра, где не ясно, кто охотник, а кто приманка.

— Боюсь — нет. Я пришёл именно за этим.

Её губы чуть дрогнули, будто хотела что-то сказать — дерзость, провокацию, укол. Но я видел таких, как она. Элла ничем не отличалась от сотен других, готовых подначивать любого, кто пообещает им власть, удовольствие или просто увлекательную игру. Те же красные губы, те же хищные глаза, тот же напускной блеск, скрывающий пустоту.

Дешёвка в дорогой оправе. Готова прогнуться под прихоть, будь то постель, боль или просто каприз. Но пусть — мне это даже на руку. Такие болтают больше, чем думают. Особенно если чувствуют, что ты один из них.

Может, выдаст что-то полезное. Про Джейка, про правила этого извращённого бала. Или, если повезёт, — про аукцион. Про тех троих, которых я собирался вытащить, даже если для этого придётся самому стать чудовищем.

Я ослабляю хватку, позволяя ей на секунду подумать, что у неё есть выбор.

— Ну так что, Элла, — говорю мягче, но с тем же внутренним нажимом. — Удивишь меня или будешь повторять за другими?

Она проводит пальцем по моей груди, будто играя, но в её глазах — тщетная попытка считать меня. Не выйдет. Здесь все носят маски, но моя — из плотной стали.

— А если я захочу удивить? — мурлычет, едва касаясь губами моей щеки. — Тебе ведь не просто нужны развлечения, правда?

Я склоняюсь ближе, позволяя ей услышать хрипловатый выдох у самого уха.

— Развлечения — для тех, кто не знает, что ищет. Я знаю. А ты? Или ты тоже просто хочешь быть кем-то для кого-то... хоть на пару часов?

Её взгляд чуть дергается, тонко, почти незаметно. За игрой — слабость. За притворной уверенностью — трещина. И я бью точно в неё.

— Пойдем, — киваю в сторону одного из боковых залов, где шум гаснет, а свет становится мягче, тусклее. — У нас с тобой может быть сделка.

— Сделка? — Элла изогнула бровь, будто не привыкла к подобному тону.

— Ты рассказываешь мне всё, что знаешь. О каждом. Взамен... — делаю паузу, позволяя ей заполнить пустоту своими желаниями, своими иллюзиями.

Она улыбается — одобрительно, с интересом. Но на всякий случай я не упускаю её запястье. Ласково. Как охотник, гладящий зверя, прежде чем вырвать ему глотку.

Мы входим в зал — и воздух сразу густеет. Гаснет свет приличий, остается только то, что прячут за шторами. Потолок теряется в дымке, на стенах — тяжёлые портьеры винного оттенка, будто сотканы из крови. Звук — глухой, вязкий, как если бы здесь говорили не голосами, а желаниями.

Полумрак разлёгся по полу, стекает по телам. В углу мужчина в дорогом костюме держит за волосы двух девушек — те смеются, вываливаясь из его рук, как кошки в жару. Обе полуголые, с чернилами на коже: не татуировки — метки. Их взгляды затуманены, но не страхом. Им нравится быть вещами. Хочется. Желают.

Рядом, на низком подиуме, женщина в латексе крутит бедрами, сидя верхом на коленях у старшего, поседевшего типа, по виду — юриста или чиновника. Он улыбается, будто на приёме у симфонического оркестра, медленно отпивает коньяк. На его запястье — золотой браслет, тонкий, но дорогой. А на шее девушки — поводок.

В другом углу молодая пара наблюдает за тем, как третья девушка, обнажённая, облизав губы, встаёт на колени перед ними. Руки мужчины на её затылке — нежные, почти трепетные. Почти.

Элла проводит ладонью по моей груди, словно хочет напомнить, где мы. Но я всё ещё здесь.

— Эти — по своей воле? — спрашиваю, глядя в глаза одной из девушек. Та улыбается и втягивает губу, будто в ответ на ласковый окрик. Похоже, да. Они выбрали это. Или решили, что выбрали.

Элла улыбается:

— Конечно. Мы здесь не держим тех, кто не хочет быть пойманным. Игра не имеет вкуса без согласия. Здесь все хотят. Или учатся хотеть.

Но я не ищу тех, кто уже растворился в этом. Мне нужны другие.

Те, кого пытаются продать.

Те, кому не дали выбора.

Их три. Я знаю это. Где-то здесь, за этой бархатной плотью и сладкими стонами, кто-то уже назначил им цену.

И если мне придётся нырнуть в это пекло с головой — я сделаю это. С улыбкой.

Но выйду — не один.

Осматриваю помещение, пытаясь за что-то зацепиться. Нюансы. Детали. Где бы я спрятал товар, если бы хотел, чтобы его никто не видел, но при этом знал — он рядом?

Зал словно пульсирует — телами, звуками, похотью. Все слишком поглощены своим шоу, чтобы замечать больше, чем то, что шевелится прямо перед глазами.

Поглядываю в сторону боковых дверей. Узкие, неприметные, почти сливаются с обшивкой стен. Ни одного охранника. Но за ними — что-то есть. Под лестницей, где пол уходит вниз — вентиляционная решётка. Необычно большая. Слишком ухоженная, будто ей часто пользуются.

Справа от сцены — занавес. Не алый, как прочие, а тёмно-синий, почти чёрный. Грубее ткань, туже складки. И рядом — двое. Не гости. Стоят ровно, почти неподвижно. Глаза скользят по толпе, как у животных, которые знают: охота — всегда в их пользу.

Вот туда. Туда ведёт путь к товару, не выставленному на витрину. Туда, где людей не развлекают, а готовят. Хоронят личность под макияжем и цепями.

Туда, где держат их.

Тех троих. Моих.

Моих.

— Элла? — тяну её ближе, руки медленно опускаются к её бёдрам, сжимая сквозь тонкую ткань платья. Она тихо выдыхает, как будто ждала этого. Как будто это часть её роли — быть доступной, пластичной, уместной.

А внутри всё скребётся.

Хочу ли я этого?

Нет. Ни капли.

Не люблю такие игры. Ласкать её не хочется, прикасаться к ней — всё равно что обнимать пустоту, сладкую только на вкус, но ядовитую в основе. Это не близость, это представление. Если я и снимал когда-то напряжение, то только с теми, кто сам этого хотел. Кто приходил без масок, без лжи, кто стонал не для галочки, а от правды. Никогда — ничего насильственного, никогда — ничего иного. Ни романтики, ни цепей, ни обещаний.

Связи для меня — это ножи. Открытые, острые. Я научился держаться подальше.

И сейчас всё это — только маска.

Но, ласка может быть разной, так ведь? Например, Рию я ласкал объятиями, это было хорошо. Мне не хотелось ее выпускать.

Мне нельзя, я думаю лишь о себе. Эгоист.

Мои пальцы продолжают движение, и Элла тает под ними. Но в голове только одно: где они? Где она — боль, спрятанная за золотом и плотью? Где те, кого никто не должен увидеть?

Девушка прилипла к моей шее губами, мне даже видеть не нужно, чтобы представлять эти красные пятна от помады.

Не заводит.

Рука скользит по ее изгибам все выше и выше. От бедер по талии, к шее, на который пальцы сжимаются. Не сильно, как бы ей и хотелось.

— Элла, где товар? М? — шепчу, усиливая хватку.

На ее лице ухмылка, желание, похоть. Она не сопротивляется, в ответ лишь скользит руками по моим плечам.

— Ты ради трех новеньких здесь? Хочешь купить? — хрипит.

Киваю. Никаких игр, никаких фальшивых ожиданий. Я здесь, не чтобы поиграть, а чтобы получить то, что мне нужно.

— Это не просто покупка, — отвечает она, с легкой усмешкой, но её слова уже не такие уверенные. — Это требует внимания.

Сжимаю её ещё сильнее, заставляя её почувствовать, что я не отступлю. Мы оба знаем, кто здесь контролирует ситуацию.

— Аукцион начнется через час, — выдыхает она, стараясь удержать маску, но я чувствую, как её кожа дрожит под моей рукой. — Я не решаю, кто их увидит заранее. Это... не по правилам.

Позволяю себе отстраниться лишь на полшага, разрешая ей глотнуть воздуха, но глаза не отпускаю. Плевать на её правила. Я пришёл не за тем, чтобы стоять в очереди и ждать, когда позволят.

— А я не играю по правилам, Элла, — говорю спокойно, почти ласково. — Я пришёл не выбирать. Я пришёл забрать.

Она облизывает губы, будто хочет что-то сказать, но вместо слов — лёгкое движение головы в сторону лестницы, ведущей вниз. Едва заметный жест, почти неуловимый для постороннего.

— Подземный уровень. Но если поймают — я тебя не знаю, — шепчет, наконец, и отворачивается, как будто разговор был о чём-то пустом. Её тело тает в толпе, голос снова наполняется кокетством, чужим для меня.

Как быстро сдалась. Даже не пришлось лезть дальше. Видимо, таких, как я, она встречала не раз. Или просто насквозь прогнила, как и всё вокруг. Здесь все под масками, но слишком охотно сбрасывают их при первом удобном случае.

Мимо проходит мужчина в бархатном пиджаке, румянец на лице не от вина, а от чего-то похуже. Он хохочет, уводя за собой девочку — на вид не старше восемнадцати. Она улыбается, как будто всё это игра.

Мерзость.

— Оскар, как добраться до подземного? — отворачиваюсь к тени, диктуя в наушник.

— Есть технический лифт за кухней, — голос Оскара доносится в ухо приглушённо, почти на грани шёпота. — Не отмечен на схемах, но я засёк его по вентиляционному блоку. Придётся обогнуть холл, пройти по служебному коридору. Ищи дверь без маркировки. Код — 9812.

Я коротко кивнул, будто соглашаюсь с собеседником в толпе, и сделал шаг назад, сливаясь с прохожими. Плечи расправлены, взгляд — мимо людей, поверх голов. Я не спешу, не оглядываюсь. Только позволяю себе мягко скользить сквозь этот разросшийся сад лиц, фраз и фальшивых жестов. Кто-то смеётся за спиной, где-то рядом трещит лёд в бокале, кто-то прикуривает прямо под хрустальным абажуром.

Миновав главный зал, я ухожу в сторону бокового прохода — туда, где глянец стен гаснет, и роскошь превращается в практичность. Дверь в кухню — полуоткрытая, изнутри доносится ритмичное позвякивание металла и приглушённый говор. Горячий воздух окатывает лицо, едва я перехожу порог: специи, пар, масло. Повар — высокий, с зализанными назад волосами — ругается по-французски, размахивая половником. Официанты лавируют между стойками, не глядя по сторонам.

Иду вдоль стены, будто ищу туалет или вышедшего друга. Никто не спрашивает. Никому не до меня.

Справа — узкий коридор. Серый, линялый, из тех, где всё настоящее и пахнет моющим средством, а не ванилью. Освещение тусклое, лампы гудят, будто сопротивляясь. На конце — неприметная дверь. Ни надписи, ни таблички. Только стальной замок с клавиатурой.

Я оглядываюсь. Тишина.
Пальцы касаются панели.
Набираю: 9... 8... 1... 2.

Щелчок. Механизм отзывается, будто нехотя.

Дверь открывается внутрь.
Проход вниз — узкий, крутой. В воздухе стоит запах бетона, пыли и чего-то ещё... менее определимого. Холоднее. Тише. Ни следа музыки сверху.

Шаг вперёд.
И погружаюсь туда, где заканчивается сцена и начинается правда.

С каждым шагом вниз воздух становится плотнее. Лестница будто уходит вглубь самой земли — замурованная в бетон, влажная, со скрипучими перилами, прохладными на ощупь. Здесь нет следов праздника: ни золота, ни хрусталя, ни дешёвых флиртов. Только серая тишина, давящая на уши. Шаг. Ещё один. Я не тороплюсь — если кто-то услышит, лучше, чтобы подумали, будто я свой.

Слабый гул — словно работает что-то тяжёлое за стеной. Или дышит. Свет исходит от ламп за металлической решёткой — мёртво-белый, больничный, делающий тени длинными, а углы — угрожающими. Стены выкрашены в тусклый серый, краска облезает. Это место давно не приводили в порядок. Не для красоты оно. Для хранения. Для утилизации.

На развилке — две двери. Одна чуть приоткрыта, из неё тянет запахом железа и чего-то... мясного. Вторая — заперта. Я задерживаюсь. Слушаю. Там, за дверью, тишина. Но не глухая. А затаившаяся. Как в клетке.

Я тянусь к гарнитуре.

— Оскар, я внизу. Две двери. Одна явно какая-то разделка. Вторая молчит, но чувствуется... давление. Совет?

— Давление — это то, что тебе нужно, — отвечает быстро. — Сканирую тепловой след. Есть три человеческих сигнала. В глубине. Неподвижны. Это может быть оно.

Три. Я сжимаю челюсти. Сердце будто пропускает удар. Туда.

Медленно, чтобы не издать ни звука, достаю отмычку. Стандартный замок — недолго. Щелчок. Ручка поддаётся. Я открываю дверь и делаю шаг внутрь.

Холод. Сырая темнота. Свет снаружи вырывает из мрака лишь первые метры — решётки, клетки. Сначала тишина. Потом — еле слышный звук. Как будто кто-то дышит. Или вздрагивает. Или плачет.

Именно сюда они и скидывают тех, кто не должен быть видим.
Тех, кого можно продать, не глядя в глаза.

Эта пустота, что давит на грудь, проникает в лёгкие, наполняет пространство, делая его ещё более угрожающим. Я ступаю в холод, и каждый мой шаг эхом отдается в этом мертвом пространстве. Запах сырости и гнили впитывается в одежду, в кожу, в воздух.

Мой взгляд скользит по этим клеткам. Они были здесь долго. Чёрные решётки, сломанные, ржавые, слишком низкие для людей, которых можно держать в них. За ними — мрак, но через прорехи и трещины в стенах я начинаю различать какие-то движения. Легкие. Почти незаметные, но я их ловлю. Там кто-то есть. Кто-то скрывается в этом месте, пытаясь выжить.

Я подхожу ближе, стараясь сделать как можно меньше шума. Каждое движение даётся с усилием, будто сама эта тень вокруг пытается остановить меня. Но я продолжаю.

Но эти звуки... сначала тишина, потом — лёгкие вздохи. Едва слышимые, но отчётливые. То ли дыхание, то ли стон. Или просто тихие вздрагивания. Я замедляю шаги, задерживаясь у самых клеток.

Они там. Эти трое. Всё-таки они здесь. Закрыты, но не скрыты. Они ждут. Не знают, кто придёт. Не знают, что их ждёт.

Я подхожу к одной из клеток, скользя взглядом по её ржавым прутьям. Вижу тела, едва двигающиеся, будто все силы были отняты. Слёзы, грязь, волосы, размазанные по щекам, руки, которые тянутся, но не могут достать до меня. Их тела ослаблены. Они уже давно не надеются на помощь.

Мой взгляд цепляется за детали. Слишком тихо, слишком пусто. Они не кричат. Они молчат. Всё, что им осталось — это ожидание. Ждать того, кто придёт за ними. И я — тот, кто решит их судьбу. Но я не собираюсь ждать, не собираюсь смотреть на эту пустоту.

Я поднимаюсь, и, наконец, нащупываю нужное — три тени в глубине. Три тела, обитые этим местом, с морщинами страха и запятыми на коже, как следы долгов.

Одна из них вдруг рвёт тишину. Резкий, пронзительный крик, который эхом отдается в мрак, и что-то твердое летит в мою сторону, но мне удается увидеть лишь силуэт её руки, перед тем как предмет врезается в стену рядом. В воздухе остаётся только тяжёлое дыхание и обрывки её страха. Она трясётся, пытаясь прикрыться своим телом от возможного удара, как будто всё, что ей осталось — это выжить хоть как-то.

— Не подходи! Не смей! — из последних сил звучит крик.

Руки тут же поднимаются вверх, показывая, что не собираюсь делать следующий шаг. Моя поза расслаблена, но взгляд сосредоточенный, и я стараюсь, чтобы это было видно. Но её страх всё равно давит.

— Тише, — говорю я, но голос уходит тихо, почти на грани шёпота. — Я не враг. Я не буду вам вредить. Я — тот, кто пытается вас вытащить отсюда.

Она сжалась, будто готова убежать или напасть. Она дёргается, как зверь, попавший в ловушку.

— Лжи твоей не верю! Ты такой же, как все! Ты хочешь забрать нас, продать! Оставь нас в покое!

Я понимаю её, но всё равно продолжаю шаг за шагом. Легко не будет, это я знаю. Ужас в её глазах я ощущаю, как физическую боль.

— Я не такой, — говорю я чуть громче, пытаясь донести, что не угрожаю. — Я не заберу вас. Я здесь не для этого. Я хочу вытащить вас, не дать этим ублюдкам сделать с вами то, что они хотят. — Я делаю паузу, будто даю ей время подумать. — Если ты не хочешь оставаться здесь, я могу помочь. Но мне нужно, чтобы ты успокоилась и выслушала меня. Я заберу вас отсюда. Но ты должна довериться мне хотя бы на минуту.

Её тело не расслабляется, она по-прежнему готова рваться от страха. Она не верит в мои слова, не может.

— Ты же не знаешь, что здесь творится, — еле слышно шепчет она, как бы сама себе. — Мы все здесь просто товар. Ты заберешь нас, а потом? Ты оставишь нас снова, как и все остальные. Ты не спасёшь нас.

Я стою на месте, не делаю больше шагов, чтобы не напугать её ещё сильнее. Молчу, даю ей время, чтобы она могла переварить мои слова. Не знаю, получится ли, но мне нужно хотя бы попробовать.

— Я не скажу, что могу всё изменить, — говорю я наконец. — Но то, что ты здесь, это не конец. Я заберу вас отсюда, и больше они не получат того, что хотят. Ты мне не веришь, но я не уйду отсюда без вас.

Она не отвечает, но её взгляд становится чуть менее напряжённым, хоть всё равно полный недоверия и страха. Я понимаю её.

— Сколько вас было? — медленно шагаю вперед, стараясь не показывать угрозу в движениях. Я не могу позволить себе торопиться.

Девушка кажется ещё более напряженной, её тело сжато, глаза быстро скользят по комнате. Она делает шаг назад, будто готовая убежать в любой момент. Мне не удаётся успокоить её одним взглядом — она слишком боится.

— Пятеро... — её голос едва слышен, как будто каждое слово даётся с трудом. Пять. Я должен был успеть. Чёрт, почему я не успел?

— А осталось? — спрашиваю, не давая ей времени на раздумья. Ответ мне нужен сейчас.

Она молчит на секунду, переведя взгляд на остальных девушек, спрятавшихся в углу. Они прячутся, смотрят на меня с полным недоверием. Я чувствую их страх, он заполняет пространство.

— Трое, — наконец, выдавливает она, и я слышу в её голосе отголоски боли. Трое. Черт, я не успел за двумя.

Я снова сжимаю челюсти, пытаясь не дать эмоциям захлестнуть. Эти секунды имеют значение. Каждая из них. И эти девушки — мой шанс. Их страх сейчас — моё преимущество. Не тороплюсь, не делаю резких движений. Я понимаю, что они на грани. Страх здесь слишком тяжёлый, и я не могу позволить себе быть угрозой.

— Ты их видела? Где они? — мой вопрос тихий, но точный. Я не собираюсь давать ей выбора, я не могу позволить ей молчать.

Она отводит взгляд в сторону, к другим девушкам, которые ещё не решаются выйти из укрытия. Одна из них, с глазами полными страха, тихо шепчет:

— Мы... мы не видели их... они... они держат нас отдельно, — её голос срывается, а в глазах читается бессилие. Это не просто страх. Это отчаяние.

Я сглатываю ком в горле, пытаясь подавить всё, что сейчас пытается прорваться наружу. Опускаюсь на колени перед первой девушкой, чтобы быть с ней на одном уровне. Не могу позволить себе быть сверху. Она и так уже чувствует себя в ловушке.

— На улице Оскар, он поможет мне вытащить вас, — говорю я, стараясь не звучать как угроза, хотя это именно оно. — Нам нужно торопиться, если вы не хотите здесь оставаться.

Она смотрит на меня, глаза полные вопросов и сомнений, но я вижу, как её взгляд меняется, как появляется тусклая искра надежды. Я даю ей шанс. Я даю ей выбор.

Тело трясётся, но голова кивает, и я понимаю, что она понимает. Она понимает, что выбора почти нет. И хотя страх по-прежнему сковывает её, я могу почувствовать, как что-то внутри неё начинает шевелиться. Протягиваю руку и поддерживаю её, помогая встать.

— Всех вытащим, вы будете в безопасности.

Я осторожно поднимаю первую девушку, веду её к двери, которая, кажется, будет нашим выходом. Её тело всё ещё дрожит, её шаги робкие, но она движется. Это лучше, чем ничего.

Затем я подхожу ко второй, помогая ей подняться. Всё это время я пристально слежу за тем, чтобы никто не мог нас увидеть. Понимаю, что нам нужно улизнуть до того, как всё это окажется на виду. Я чувствую, как от каждой девушки, каждой живой душой, проскальзывает что-то от отчаяния и благодарности, но и ещё больше страха.

Когда я подхожу к третьей, её глаза, полные ужаса, встретились с моими, и я чувствую, как её тело напряжено, как струны, готовые лопнуть. Её нога была в ужасном состоянии, кровавые следы, стертые до костей. Видно, что она пыталась бежать, но, возможно, слишком долго оставалась в этом аду. Я сжимаю зубы, чтобы не выдать себя, и, не говоря ни слова, аккуратно опускаюсь на колени перед ней.

— Держись, — шепчу, стараясь говорить мягко. Я осторожно поднимаю её на руки, чувствуя, как её тело, словно хрупкое стекло, тает в моих объятиях. Она ничего не говорит. Только крепче вцепляется в меня, как будто в этом моменте я — единственная надежда.

Как же тяжело не сдаваться. Но я знаю, что не могу позволить себе слабость, не здесь, не с ними.

Положив её на руки, я движусь вперёд, остерегаясь каждый шаг, но всё же чувствую, как воздух становится более плотным, как тени начинают казаться все более реальными. Это может быть тот момент, когда нам не повезет.

Когда я почти добрался до выхода, и тени уже начали рассеиваться, его взгляд пронзающий меня из-за угла стал для меня как удар в живот. Я не заметил его раньше — он стоял в тени, почти сливаясь с темнотой, наблюдая за моими действиями. Человек, которого я не ожидал. Он не двигается, но его глаза уже зафиксировали нас. Я слышу, как его дыхание срывается, когда он осознает, что происходит, и это мгновенно делает его угрозой. Его взгляд расширяется от удивления, а затем появляется невыносимое возмущение.

Ну да, нельзя же выйти без проблем.

— Что это, черт возьми?! Аукцион ещё не начался! — его голос разрывает тишину, поднимая подозрение. — Что ты творишь?!

Я не теряю времени на слова. Лишь мгновение, и я выхватываю пистолет, взмахнув им, направляя на него. Не знаю, успею ли он понять, что произошло. Три выстрела — каждый точный, резкий, в темноту. Первый — в плечо, второй — в грудь. Он успевает сделать ещё шаг в мою сторону, но третий выстрел пронзает его лоб.

Всё замерло на мгновение. Ощущение пустоты. Он падает, тело его глухо ударяется о пол, и я чувствую, как его смерть разрезает воздух. Вокруг — лишь глухая тишина и ощущение отголосков смерти.

Но ни минуты, ни секунды нельзя терять. Я ускоряюсь, не позволяя себе осмотреть его тело, не позволяя себе почувствовать сожаление. Я не могу позволить себе ничего — ни эмоций, ни сожалений. Я двигаюсь быстро, сдерживая дыхание, чувствуя, как мои шаги эхом отражаются от стен, как нарастающий страх сдавливает меня.

Девушки следуют за мной, дрожа от страха, но я не даю себе и им остановиться. Мы должны уйти отсюда.

Третья ещё держится в моих руках, её тело слабо извивается, но я крепко удерживаю её. Каждое мгновение, когда мы не находимся в безопасности, тянет меня к пределу. Оскар ждет, и я должен быть с ним. И чем быстрее я вывезу их отсюда, тем быстрее смогу дышать свободно.

Господи. Вот он.

Оскар оказывается рядом, его тень моментально становится частью моего пути. Он не спрашивает, не теряет ни секунды, лишь коротко кидает взгляд на мою сторону, оценивая ситуацию. В его глазах — то, что нужно: концентрация, готовность, понимание.

Он подходит быстро, не осматривая тела, не замедляя шагов. Только через мгновение его руки касаются плеч одной из девушек, помогая ей двигаться дальше. Я, с третьей на руках, чувствую, как её тяжёлое, дрожащее тело прижимается ко мне. Внутреннее напряжение не отступает.

— Вон туда! — его голос, спокойный, но резкий, указывает на выход. Он ведёт нас, и мы двигаемся быстро, будто пронзённые острой стрелой времени. Каждый шаг — осторожный, но твёрдый. Мы должны выйти. Никаких остановок. Это не место для размышлений. Это место для действия.

Подбегаю к двери, оглядываясь на секунду назад. В воздухе остался этот жгучий запах страха, смешанный с металлическим привкусом крови, который как будто впивается в кожу. С каждым вдохом его становится больше, но я не позволяю себе поглотиться им. Нужно идти. Мы выходим.

— Ты заложил? Успел? — спрашиваю Оскара, не сводя глаз с тёмного коридора, пока помогаю двум девушкам добраться до выхода.

Оскар быстро реагирует, подхватывая их и вытаскивая на улицу, не давая им лишней секунды на раздумья.

— Успел. У нас есть десять минут, чтобы отъехать, — голос напряжён, но твёрд. Он знает, что на кону каждая секунда.

Опускаю пострадавшую у себя с рук, передаю её в надёжные руки Оскара, и выхожу следом, ощущая тяжесть и ответственность за каждую из этих душ, которых нам удалось вытащить. Мы не можем терять время. Подхватываю одну из них и почти не чувствую её вес в руках, унося её к машине. Сердце бьётся быстрее, каждый шаг — это риск, но мы должны успеть.

Шум под ногами. Стремительный бег. Руки девушки, сжимающие мою рубашку, нервные, но доверчивые. В голове мелькают только мысли о том, чтобы вытащить их отсюда, спрятать, поставить между собой и тем, что мы оставили позади.

Скорее, быстрее. Мы почти на месте. Машина уже там, в тени, ожидает нас, и Оскар уже запрыгивает внутрь, помогая девушкам устроиться. Я следую за ними, последний раз проверяя, что мы не оставили следов.

Как только двери закрываются, мы двигаемся. И только тогда, когда я ощущаю, как машина уносит нас, я могу немного расслабиться, но и только чуть-чуть. В этой тишине, в этом ожидании что-то всё ещё давит.

Адреналин бешено стучит в висках, а скорость машины рвёт всё на пути, словно мы срываемся в пустоту, не чувствуя ничего, кроме страха и бешеного отчаяния. Оскар за рулём, глаза твёрдо прикованы к дороге, его руки сжаты на руле так, что пальцы побелели. Он не замечает усталости, но в его взгляде — тень беспокойства. Мы все это чувствуем, каждый в своей тени, каждый в своем страхе.

Я откашливаюсь, грудь сжата от нехватки воздуха. Не могу отдышаться. Кажется, я весь внутри себя, но мне всё равно не хватает кислорода. Взгляд рикошетит между зеркалом и пострадавшими на заднем сидении.

Первая, сидящая прямо, её тело напряжено, как струна, её руки дрожат, они пытаются удержаться за последние силы. Глаза — полные страха, но они смотрят куда-то в пустоту, не верят, что мы выжили. Даже в этом аду, даже после всего, что пережили, она продолжает пытаться держаться, но ей трудно. Очень трудно.

Вторая напротив, её дыхание прерывисто. Она молчит, но тяжёлые вздохи её тела искажают всю машину. Иногда её плечи сжимаются, боль пронзает её всё сильнее. В её глазах — не просто страх, а невообразимая усталость, жёсткая, как металлическая пружина, сжимающая её внутри. Она не знает, как бороться дальше, но в какой-то момент я вижу её взгляд. Она понимает. Мы должны выжить.

Третья, на руках у меня, почти беспомощна. Её тело безжизненно висит, её глаза почти закрыты, и каждый её вдох — это тяжёлое усилие. Но она всё ещё цепляется за жизнь, несмотря на всю боль. Её израненные, опухшие руки бессильно тянутся ко мне, словно пытаясь держаться за что-то, за кого-то, чтобы не утонуть в своей тирании.

Мне жаль, ужасно жаль. Я вытаскиваю таких постоянно, но с увеличением их количества, мне не становится легче. Наоборот, тяжелее, ведь мысли, что это никогда не прекратится, не покидают меня.

Хочу утешить их.

Мы не говорим. Мы просто едем. Время кажется растянутым, машина гудит, каждый поворот, каждый рывок — будто всё выходит за пределы понимания. Оскар ускоряется, видимо, решив, что наш единственный шанс — это не останавливаться, не оглядываться. Он знает, что впереди, но сейчас его взгляд остаётся сосредоточенным, сосредоточенным на дороге, а в его глазах — я не могу понять, что он видит. Но, наверное, он тоже уже больше не верит, что всё будет хорошо.

Кажется, что нам не хватает не только воздуха, но и времени. Мы не можем остановиться, не можем отдохнуть. Страх сжался в каждом из нас, но мы едем, сжимаемся, чтобы не сломаться.

Оскар кидает мне взгляд, почти не обращая на меня внимания, и я понимаю, что он тоже не в себе. Его лицо напряжено, мышцы на шее и челюсти утопают в напряжении. В его глазах — тот же адреналин, но и что-то другое. Что-то, чего он не хочет показывать. В его теле — каждый нерв на пределе, и в этой тишине между нами я чувствую, как нам всем не хватает воздуха. Восемь минут и от здания останутся лишь кошмарные воспоминания.

— Ужасно, — констатирую я, почти шепотом, как будто в страхе, что если скажу вслух, это станет реальностью.

Эти слова не просто звучат в воздухе — они тяжёлые, как камень, утопающие в реальности. В голове мелькают кадры того, что мы только что оставили позади. Крики, кровь, лица... Но не было времени на сожаления. Никак. Мы едем, и этот путь — не просто дорога. Это спасение.

Третья на руках у меня еле дышит, её тело скрючено, она не может ни говорить, ни двигаться. Каждое её движение даётся ей с такой болью, что кажется, будто она готова рассыпаться. Я ощущаю, как её дыхание становится всё более тяжёлым, и каждый её вдох словно затягивает меня обратно в то место. Эти лица. Эти звуки. И я не могу думать о том, что будет, если она не переживёт дорогу.

Как ее вообще хотели продать? Разве им не нужен "целый" товар? Неужели есть и такие любители?...

Я пытаюсь сосредоточиться, но они не выходят из головы. Девушки на заднем сиденье. Они всё ещё живы, но насколько долго?

— Это ад, — Оскар всё же говорит, не отрывая взгляда от дороги. — Но нам повезло. Нам нужно двигаться.

В этой машине тянет смрадом, грязью, прошлым. А впереди — ещё одна битва. Придется помыть ее.

— Гони на полную, я не знаю, как долго она протянет, — говорю я, чувствуя, как сердце снова сжимается от тревоги. Мои пальцы скользят по бардачку, вытаскиваю два пледа, каждый жест кажется замедленным, словно время стало медленным и вязким, а туман в голове не уходит.

Первым укрываю ту, что на руках. Она тяжело дышит, её тело настолько хрупкое, что любой мой жест кажется неправильным. Стараюсь сделать всё аккуратно, почти с благоговением, словно не хочу нарушить её хрупкость. Плед плотно закрывает её, почти касаясь лица, но всё равно не согревает её полностью.

Второй бросаю на задние сиденья. Девушки, что сидят там, почти не двигаются. Одна из них едва шевелится, пытаясь сжать руки, чтобы хоть немного согреться. Всё её тело покрыто дрожью. Я слышу её тихий, едва слышимый шёпот:

— Спасибо.

Этот шёпот звучит как крик, тихий и полный боли. Я не могу ответить, только снова смотрю вперёд, впитывая в себя каждый шум, каждый метр дороги. Молчу. Думать не о чём.

Плёнка страха затягивает всё вокруг, и я понимаю, что даже если мы уедем, этого кошмара не избежать. Невозможно просто забыть, что они пережили. Сзади остаются только тела и невыразимые лица, но я не могу позволить себе сдаться.

— Я... не смог узнать ничего про Джейка. Времени не хватало, я не знаю, где он, — говорит брюнет, голос затихает, будто сам себе не верит.

Не знаю, как реагировать. Обломанные усилия. Мы были так близки, но теперь все похоже на разрозненные части головоломки, которые не соединяются.

— Ничего, — говорю я, хотя это скорее попытка убедить себя. — Найдём. Он вернется.

"Я монстр, и нет мне прощения."
— Д.