Невозможное.

Клянусь, я больше никогда не буду пить.

Помяни мои слова, Господи...

Мужчина молча уставился на меня со стула. Его квартира, его кровать, моя сумка рядом с кроватью, тазик рядом, стакан воды и таблетки на тумбочке...

Боюсь представить, как я выгляжу.

Он даже не спрашивает — просто сидит, как будто наблюдает за крушением в прямом эфире. И, судя по выражению лица, я вчера успела натворить что-то значимое. Что — понятия не имею. Но точно что-то постыдное.

Заглядываю под одеяло — от платья ни следа. На мне его футболка.

Ох...

Молюсь, чтобы это был просто жест милосердия. Не потому, что что-то случилось... а потому что я сама не помню, что именно.

— Слушай, Деймон... — мой голос хрипит, а голова раскалывается. Я не успеваю договорить, как валюсь вновь и прикрываю глаза, так и не закончив мысль, — Черт... как же болят ноги...

Я чувствую, как матрас слегка пружинит — он встал? Подошёл ближе?

— Ты вчера долго шла, — тихо говорит он. — Босиком.

Мои веки тяжелеют. Где-то в глубине памяти всплывают обрывки — свет фонарей, чьи-то голоса, хруст снега под ногами... и собственный смех. Звонкий, пьяный. До ужаса чужой.

Стоп.

Босиком? Шла?

— В смысле? — открываю глаза и пытаюсь сфокусироваться на мужчине рядом.

Его голос всё такой же ровный, почти безэмоциональный — как будто он рассказывает не о реальности, а о каком-то странном, чужом сне. Но каждое слово ложится на мою память лезвием. Внутри что-то сжимается.

— Вылезла из машины, когда я остановился прикурить, — повторяет он, медленно помешивая содержимое кружки. — Побежала по пустой заснеженной трассе. Ветер, снег, ночь. Я зову тебя, а ты смеёшься. Кричишь, что не вернёшься. Что «тебя не поймать».

Он поднимает на меня глаза. Глубокие, сдержанные. Там нет злости. Нет упрёка. Но от этого только страшнее.

— Я тебя хватаю на руки, а ты — каблуками по груди. Несколько раз. Кричишь, чтобы я отстал. Что тебе и так хорошо, — он выдыхает через нос, как будто вспоминает нечто нелепое и горькое одновременно. — А потом уронила туфли и дальше пошла босиком. По снегу. Смеялась так, что в этом было счастье. Или безумие.

Я не знаю, что сказать. В горле встаёт ком. В груди — тревожное, липкое чувство, будто я вляпалась в нечто грязное и теперь не отмоюсь. Как можно так терять себя?

Он ставит кружку на тумбочку. Осторожно, почти бесшумно. А потом добавляет:

— Удивлён, что ты без температуры, — тихо говорит он. — Выпей.

Тело полностью отказывается подчиняться. Горло пересохло, но внутри — ком. От стыда, от холода, от чего-то ещё, что я не могу назвать. Всё кажется расплывчатым, как будто я всё ещё где-то там, среди фонарей, смеха и звёзд.

— Ты злишься? — спрашиваю, не узнавая собственный голос.

Он опускает взгляд, ненадолго задерживает его на моей щиколотке, где кожа припухла — он только сейчас заметил.

— Я бы, наверное, имел право. Но нет. Я просто не понимаю, зачем тебе понадобилось так напиваться.

Глаза не смотрят на меня — взгляд скользит мимо, в стену, в темноту за окном. В комнате пахнет мятой и чем-то тёплым, почти уютным, но внутри всё сжимается. От слов, от тона. От того, что он не кричит. Не обвиняет. Он просто не понимает.

А это — куда хуже.

— Я... — пытаюсь сказать, но слова рвутся, не складываются. Что я ему скажу? Что хотела забыться? Что устала держаться? Что мир стал тесным, а внутри — шумно и страшно? — Я не знаю, — шепчу наконец. — Мне просто нужно было, чтобы всё затихло хоть на пару часов.

Он молчит. Не осуждает. Просто берёт кружку, подаёт мне и говорит:

— Остыло уже. Но всё равно выпей.

Беру кружку обеими руками. Она тёплая — не горячая, но всё же удерживает меня здесь, в реальности. Я пью маленькими глотками. Горечь трав вплетается в тепло, разгоняя холод внутри. Немного.

Хотела быть кошкой, а стала посмешищем. Эм...ну, немного свернула не туда.

— Ты смотрел карман сумки? — интересуюсь, поглядывая на спортивную тяжесть рядом.

— Смотрел.

— Забрал?

Он смотрит на меня долго, с той же без эмоциональностью, но я чувствую, что внутри него что-то немного меняется. Мужчина не спешит рвать тишину, и это меня нервирует.

— Нет.

Мудак.

В чем сложность забрать деньги обратно?! Я сжимаю зубы, ощущая, как прилив стыда смешивается с новым разочарованием. Вроде бы нормальный поступок — забрать то, что принадлежит тебе, если даже в тот момент ты действовал неосознанно. Или я всё-таки не права? Почему я вообще на это реагирую, если не помню ничего?

— Деймон, это деньги за вещи, в чем проблема их принять? — спрашиваю, протирая глаза.

— Рия, скажи честно: я похож на того, кто нуждается в деньгах?

Я молчу, его вопрос сбивает с толку. Он прав — он точно не тот, кто бы стал искать деньги за вещи, но всё же, его отказ от них остаётся чем-то личным. Это не просто отказ от материального. Это отказ от части того, что я считаю необходимым. Почему-то он не хочет ничего брать от меня.

— Слушай меня сюда, — инструктирует он, — сейчас ты поешь, сходишь в душ и никуда, мать твою, не выходишь. Спишь, отдыхаешь. Ясно?

Хочу что-то сказать, но его глаза прикусывают мои слова, прежде чем я успеваю их произнести. Он не ждал ответа. Он просто хочет, чтобы я это сделала. И хотя в глубине меня возникает желание спорить, я понимаю, что сейчас я не в том положении, чтобы позволить себе это. Его решительность, его спокойная власть, с которой он отдает указания, заставляют меня почувствовать какую-то безопасность.

— Завтра, если ты так влюблена в этого идиота, увидишься с ним, — хмурится он.

— Ты серьёзно? — спрашиваю, мой голос едва сдерживает раздражение, но также я чувствую, как в нём появляется неуверенность. Что я вообще думаю о Мэйсоне? И почему мне не даётся даже чётко сформулировать свои чувства?

Он кидает взгляд, полный скрытого осуждения, но с каким-то странным оттенком понимания. И вот тут меня будто пробивает на откровенность, которую я не могу сдержать.

— Что ты от меня хочешь, Деймон? — шепчу, не понимая, что вообще хочу сама. — Ты не можешь просто принять, что мне нужно немного... нормальности?

Я сама не знаю, что именно хочу, но определённо не то, что происходит сейчас.

Но, несмотря на всю эту путаницу, что-то в моей голове чётко вырисовывается. Зато теперь я точно уверена, что через Мэйсона могу вызвать у него хоть какие-то чувства, а не безразличие. Может, это глупо, может, я играю с огнём, но хотя бы я не буду скрытной. Я буду заметна, пусть даже для того, чтобы спровоцировать его.

Нахожу себя в этих мыслях и понимаю, что больше не хочу оставаться в тени его холодного молчания. Даже если я заставлю его проявить хоть какой-то интерес — это уже будет чем-то. В конце концов, я не хочу быть тем человеком, которого игнорируют.

Меня до ужаса сладко захватывает это состояние полусна, сил, держать глаза открытыми, совсем нет, но слова Деймона всё ещё звучат в голове. Он заставил меня задуматься. И я, как всегда, даю ответ, которого, наверное, не должна была бы дать.

За нас двоих, он никогда не скажет.

— Да, ты прав. Увижусь завтра, — наигранно лгу, поправляя одеяло, пытаясь скрыть собственное волнение. Вижу, как мои пальцы неуверенно скользят по ткани, а мысли продолжают метаться в голове, несмотря на слабость.

Алкоголь — тот еще предатель. Оставляет после себя пустоту в голове, стыд на языке и дрожь в теле. Всё внутри будто побито, разбито, а внешне я просто скомканная версия себя.

Мужчина молча тянется за упаковкой таблеток, извлекает пару пластинок и кладёт их рядом с водой, знает — спорить со мной бесполезно, а заботиться всё равно будет.

Я не хочу о нем думать. Я все еще держу в голове его мерзкий поступок, и речь идет не только о письме. Письмо — самое низкое, на что он способен. Странно концентрируется это: то, как сейчас он заботиться обо мне, вручая чая и проведя ночь со мной, и тот конверт с угрозами.

Что-то не сходится.

— Зачем ты написал то глупое письмо?

Мужчина рядом не сразу реагирует. Только едва заметно дёргается бровь — и снова привычная пустота в лице. Этот взгляд, от которого мурашки бегут по спине. Холодный, выверенный. Как будто я его утомила ещё до того, как договорила.

— Какое ещё письмо? — тянет он лениво, почти с насмешкой. — Опять я виноват?

Я молчу. Я ведь была уверена. Ну или почти уверена.

— Конверт с угрозами...

Вздохнув, он подаётся вперёд, берёт таблетку и невозмутимо кладёт её в мою ладонь, намекая проглотить.

— Очнись, Рия. Если бы я хотел тебя напугать — поверь, ты бы не сомневалась, от кого это. Я не играю в дешёвые драмки. Это для тех, у кого фантазия есть, но кишка тонка.

Не спешно встает, поправляя часы на запястье, заодно говоря "обсуждение закончено".

— Покажешь мне это шедевр позже. Любопытно, насколько жалкой была попытка.

И в этих словах ни капли сочувствия. Только раздражённый интерес, как к ненужной помехе в чётко выстроенной системе. Словно ему плевать — кто прислал, что написали, как я испугалась.

А может, действительно плевать.

Я отвожу взгляд, не в силах выдержать его равнодушия, и поспешно заглатываю таблетку. Горечь на языке, пульс в висках, всё в теле ноет, как от побоев — хотя никто меня и пальцем не тронул.

Спать. Лучше уснуть.

Пока кошмаров не вижу.

***

Мужчина продолжает изучать тетрадь, на которую я почти не обращала внимания, пока не пришла в себя. Тихо листает страницы, на которых запечатлены мои записи и зарисовки. Я сразу узнаю строчки и рисунки, которые сделала в те моменты, когда думала, что вся эта буря в голове — только пустое времяпрепровождение.

AV-23.

Я всё ещё помню.

Его глаза не сходят с этих страниц, и кажется, он пытается понять, что здесь вообще может быть для него важного. Я не знаю, что он видит. Знаю только, что это больше не имеет значения.

— Это точно тебе приснилось? — уточняет он, не поднимая головы, но всё равно звучит какая-то тень сомнения.

Я стараюсь выглядеть убедительно, хотя вся эта ситуация пугает меня до ужаса. И в голове снова пульсирует этот темный, глухой страх, что я не контролирую происходящее. Не знаю, что происходит с моими мыслями, что происходит с этим миром, с людьми вокруг меня.

— Да, я не знаю ни песни, ни этого ангара. Сколько мне повторять? — отвечаю, пытаясь не поддаться панике, которая поднимается изнутри.

Я сама себе не верю, но что мне делать?

Мужчина переворачивает страницу, не обращая внимания на то, что я стою рядом, пытаясь разобраться, что он чувствует. Внутри меня снова растёт эта пустота, но теперь уже с новым ощущением — неопределенности.

— Я там был. С Оскаром, мы проверяли этот ангар месяц назад, всё было пусто.

Я вздрагиваю, не успевая сразу понять, что он имел в виду. Он не поднимает глаза, продолжает смотреть в тетрадь, а слова, казалось бы, просто застревают в воздухе, не требуя ответа, но одновременно перекрывают мне кислород. Мои жалкие попытки подобрать слова кажутся смешными, ведь внутри пусто. Всё словно сжалось, как если бы я искала какую-то ниточку, чтобы понять, что за тайна скрывается за этим утверждением.

— Где ты был? — решаюсь спросить, но звучит едва ли не шёпотом.

— В том месте, которое ты нарисовала. Именно в этом ангаре с меткой "AV-23". Сейчас он заброшен и Джейк полностью разгромил его. Это точно, там пусто.

Мозг не успевает осмыслить всё, что только что сказал мужчина рядом. Я стою, не в силах двигаться, как в оцепенении, ощущая, как мысли начинают крутиться в голове, сливаясь в одно огромное облако непонимания.

Как это возможно? Как я могла нарисовать место, которое на самом деле существует? Как это вообще работает? Приснилось ли мне это, или я просто каким-то образом знала о нем? А если это не просто совпадение, а что-то более... страшное?

Я не могу успокоиться. С каждым словом Деймона мне становится всё тревожнее. Вся моя уверенность тает, и на её месте растёт паника. Этот ангар — реальность. Реальное место, где был он, и где... наверное были те девушки. Я помню их, их ужас, как они выглядели, сгорбленные и истощённые, еле живые. И то чувство, что я была там, в этом месте, что я всё это уже видела — это не просто бред? Это не просто кошмар. Маленькая девочка. Она снова появляется в голове. Тот ужасный образ, та беззащитность, как что-то из прошлого тянет меня назад, в тот момент, когда я впервые увидела её.

Почему она мне снится? Почему именно она?

Он откладывает тетрадь, а взгляд вновь сосредоточен на письме, которое я нашла.

— Всё еще хочешь пойти к Джейку, м?

В голове сразу вспыхивают мои слова:

"Не хочешь помогать - не помогай.
Уверена, Оскар мне не откажет. А если и откажет, то пошли вы! Сама разберусь, даже если придется идти лично к Джейку."

Я ненавижу, как они теперь звучат, как нечто глупое и наивное, как детская угроза. Всё, что я чувствую сейчас — это страх и бессилие. Я не могу думать о том, что говорила, потому что теперь мне не по себе. Всё изменилось.

— Нет, но если придется — пойду... — повторяю, и сама себе не нравлюсь, как эта фраза вырвалась из меня.

— Рия, не начинай, — его голос стал низким, с явным оттенком угрозы, но не той, что жёстко приказывает. Это скорее просьба, скрытая в подтона. Он не хочет, чтобы я что-то делала. Чтобы я принимала решения, которые могут мне повредить.

Мне кажется, что он готов сказать что-то ещё, но, возможно, думает, что мои слова не стоят того, чтобы тратить на них время.

— Если тебя это утешит... — повторяет он, сам не веря, что я в это вникаю, — послезавтра будет светское мероприятие. Шон и его супруга. Шон прекрасно знаком с Джейком, покупает у него дурь и всякие мелочи, на людей не смотрит. Я собирался пойти туда, узнать что-то.

Я не могу оторвать взгляд от его лица, но он по-прежнему остаётся холодным и отстранённым, вся эта информация для него не имеет значения. Он просто выполняет задачу, как всегда, пока я пытаюсь поймать хотя бы частичку эмоций, хотя бы намёк на беспокойство или сомнение, но ничего не нахожу. Только эта его прямая цель, без лишних слов. Не могу понять, почему он вообще мне это говорит. Как это должно утешить?

— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? — эта мысль кажется мне абсурдной, я никакой пользы не принесу.

— Не хочу, но это тебя не останавливает, так?

Он наклоняет голову, его глаза ловят свет, и белоснежные зрачки кажутся такими яркими на фоне полумрака. Это выглядит... завораживающе. А взгляд, тот, что устремлён в мою сторону, не оставляет выбора, не оставляет мне пути назад.

Пару мгновений я остаюсь в растерянности, не зная, что сказать, как ответить. Слова застревают в горле, а я снова чувствую этот холодный страх, что терзает меня, этот соблазнительный, но жуткий страх.

— Пойдешь в качестве моей девушки?

— Деймон, я опять буду стоять, как не знаю кто. Ты же понял, что я без опыта...

— Не переживай. Думаю, твой блондинчик просто мечтает тебя всему научить, — грубит он.

Отлично, замечательно.

Второй раз, это второй раз, когда я буду играть эту роль. Точнее, он будет играть, а я лишь стоять, как парализованная.

Нет, меня касались, иногда, но эти жесты не вызывали такого тока и волнения, как делает он. Даже вспомнить тот вечер, когда я пришла отдавать деньги, его первые касания, дыхание рядом... мне было страшно, но его руки оберегали, а не заставляли кричать от животного страха. Они помогали, удерживали, направляли, а не угрожали.

А как же объятия? Как же его бесконечный шепот рядом, горячие объятия и поцелуи, пока я истерила во сне?

Не сходится.

Опять не сходится его нынешний холод с этим. Было же иначе, это видно.

Или это было из жалости?

Чертовщина какая-то...

Перед этим разговором я привела себя в порядок. Проспала почти весь день, как в тумане, и только после начала приходить в себя. Сначала — душ. Горячая вода смыла остатки усталости, вернула мне хоть какую-то ясность в голову. Помыла волосы, и, несмотря на то, что я чувствовала себя немного опустошенной, было приятно ощущать свежесть. Переоделась в домашнюю одежду, ту, что брала с собой. Легкая, удобная. Поела. Не спеша, наслаждаясь каждым куском. Вкусная еда, лёгкая и сытная, возвращала силы. Без макияжа и платья, только простое чувство обычности. Ничего лишнего.

Я знаю, что этой страстной ночью он позаботился обо мне, переодел и умыл. Это было не более, чем актом милосердия. Но его действия, такие простые, вызывали странное чувство благодарности.

Он поднимает взгляд, но не говорит ничего сразу. Тихий момент, в котором его белоснежные глаза встречают мои. Всё выглядит спокойно, как и должно быть. Это молчание — уже нечто большее между нами.

— Ты что-то хочешь, Рия? — его голос всё такой же холодный, но в нём нет агрессии, только лёгкое удивление. Он не привык к благодарности, как будто она не имеет смысла для него. Всё, что он делает — это часть его правил.

Но его взгляд мягчается, и я понимаю, что он просто не знает, как реагировать на это. Не в привычке ему такие слова.

— Просто... спасибо. За всё, что ты сделал. — Я говорю это с ощущением, что теперь, возможно, мы немного ближе. Или, может, просто легче.

Хотя бы мне.

Мои слова не требуют большего ответа, чем кивок. Мужчина остается внутри, в своем вакууме, в мыслях, и я не могу точно понять, что он чувствует. Может быть, ему действительно не нужно благодарности. Может, это всё просто часть его мира, в котором он не ожидает ничего взамен. Сложно сказать, что именно я чувствую в этот момент. Это не успокаивает, не облегчает, но где-то в голове понимаю, что для него это всё просто действия, которые он совершает по своей логике. Я — часть этой логики. Как-то так. Но всё равно... немного спокойнее. В этом нет романтики или чрезмерной заботы. Он просто сделал это, и всё.

Он встает и подходит к окну, полностью утонув в свои мысли. Я наблюдаю за ним. Чувствую, как пустота, что росла внутри меня, начинает немного уменьшаться. Как ему удаётся так долго не спать? Всегда такой... непреклонный. Как будто его тело и ум могут выдержать всё, что угодно. Без усталости, без признаков того, что ему нужно отдыхать. Я сама бы уже давно потеряла всякое терпение и силы, но он — как камень, всегда на своём месте, всегда держится.

И сегодня, что-то странное. Обычно, когда ночь затягивает, и тишина становится густой, он уходит. Вечером, когда мне кажется, что я уже вот-вот усну, его шаги уходят в другую комнату, и его отсутствие всегда оставляет пустоту в воздухе. Но не сегодня. Сегодня он здесь. Не уходит.

Мой каратель полон загадок.

— Деймон, Джейк писал в письме, что ты убил его людей ради меня. Это правда?

— Зачем тебе знать? — его голос всё такой же холодный, с оттенком раздражения, но без откровенной злости. — Ты знаешь, как всё устроено. Вопросы о прошлом не приведут к ответам. И не меняют ничего в настоящем.

"Ты думаешь, что Деймон спас тебя? Что он убил моих людей, чтобы защитить тебя?"

Неужели действительно так? Он в самом деле убил кого-то? Этими руками?...

Мужчина не испытывает ни угрызений совести, ни сожалений. Он просто выполняет свою роль, как всегда. Это его мир, он знает его от и до. В нём нет места слабости. В нём нет места для чувств.

Неужели я и правда не знаю его? Неужели он способен на такие вещи, а я всё ещё пытаюсь искать что-то человечное в этом человеке?

Моё сердце начинает колотиться быстрее, и этот холод проникает в меня, проникает в каждую клеточку. Я не могу быть уверена в том, что он говорит. Может быть, он прав, может быть, я действительно не вижу всей картины. Но всё, что я ощущаю сейчас, — это бездонная пропасть между нами.

Опять.

Никаких чувств, а причину я так и не знаю.

— Отдыхай, Рия. Я в гостиной, — хрипит он, не встречаясь со мной взглядом, и указывает на дверь.

Он ушёл.

Дверь не хлопнула — просто прикрылась, как дыхание перед сном. Но тишина после неё стала иной. Сжимающей. Словно в комнате что-то сломалось. Или исчезло. Я сижу, не двигаясь, и это молчание во мне громче любого звука.

Опять это непонимание того, что во мне. Это не называется. Это даже не одиночество. Это пустота с формой — его формы, которая передалась мне. Он только что был здесь. Только что держал меня. А теперь — воздух. Одеяло, которое пахнет им, и пульс, что не может успокоиться.

Я вслушиваюсь. Но дом не говорит. Всё затихло.

Слишком много мыслей, которые затягивают и меня. Почему мужчина не говорит о себе? Я ничего не скрываю от него, а он даже не пытался рассказать.

И вдруг — резкий звон.

Падающее стекло? Нет.

Посуда. Кухня рядом.

Спрыгиваю на ноги. Не думаю — иду. Пол холодный. Пальцы скользят по стене, как будто ищу точку опоры, чтобы не утонуть.

Захожу и замираю.

Он стоит спиной ко мне — полностью вычеркнутый из этого мира. Только спина, широкая, напряжённая. Свет сверху делает его силуэт резче, злее, тень от него ложится на пол, как вторая фигура — искривлённая, молчаливая.

Кружка разбилась — осколки, как белые капли на чёрной плитке. Мелкие, острые, как нервы.

Но он не собирает, только стоит. Обе руки упёрты в край раковины, будто держится за него, чтобы не провалиться.

И я чувствую — его трясёт.

Еще ночью я хотела отвечать ему тем же — безразличием, но я не могу. Я не такая. Мне тяжело смотреть этот гнетущий сгусток ненависти, который помогает всем, но не себе. Помогает, а затем бьет сильнее других.

Никакой бравады, никакого контроля. Только это безмолвное «не смотри», что он будто бы шепчет телом.

Но я уже смотрю. Я уже вижу.

Не злость. Не усталость. Это глубже. Что-то выедающее изнутри. Он не хочет, чтобы я видела, но кем я буду, если отвернусь и уйду?

— Всё в порядке? — мой голос тише, чем я хотела. Почти детский. Сломанный.

Голоса в ответ не послышалось. Только пальцы сильнее сжались — суставы побелели, а голова чуть склонилась к раковине, как будто этот простой вопрос был последней каплей.

— Да. — просто выдавливает он.

Как пыль, как ржавчина на металле. Хриплый, почти неживой.

Я делаю шаг. Один. Не ближе — просто в пространство между.

Он всё ещё не поворачивается.

И мне вдруг хочется подойти. Встать рядом. Сказать, что я не боюсь. Что я всё вижу. Что мне не нужно объяснять, но я не двигаюсь. Он — как порез: тронешь — снова пойдет кровь.

В этой кухне — мы двое. Мужчина, который держит себя в руках из последних сил. И я, которая всё ещё не знает, как его удержать, если он снова исчезнет.

Хочется коснуться его плеча, просто чтобы он знал: он не один. Но я не уверена, примет ли он прикосновение. Не оттолкнёт ли, не ожесточится ли ещё сильнее.

Он шепчет. Почти неслышно:

— Уходи. Не надо видеть это.

Я не выдерживаю. Не могу, мое сердце разрывается.

— Ты не должен всё тянуть сам.

Он вздрагивает. Не резко — почти неощутимо. Но я вижу. Молчит. Как будто даже «не должен» — это слишком, это слабость, которую он не может позволить. Что-то вроде «мужчины не плачут».

— Я не прошу ничего объяснять, — говорю тише. — Но если хочешь... я могу просто посидеть рядом.

Проходит секунда, а затем медленно, как через силу, поворачивается.

Лицо.

Его лицо — не такое, каким я привыкла его видеть. Ни маски, ни контроля. Только усталость и что-то, что режет. Глубокие тени под глазами. Скулы острые, как у зверя. Взгляд — сквозь меня. Но не потому что не видит, потому что боится смотреть прямо.

— Мне не помогает, когда ты рядом, — произносит он наконец. Голос хриплый, низкий. Сухой, как треснувшая земля.

Я не понимаю. Он смотрит в упор. Медленно подходит на шаг — всего один, но этого достаточно, чтобы воздух стал гуще.

— Это делает хуже, Рия. Потому что ты не должна быть здесь. Ты — как напоминание о том, чего у меня никогда не было. И не будет.

Эти загадки сбивают с ног. Ни черта не понятно, никакой ясности. Казалось бы, я должна была уже привыкнуть к его стилю общения, загадкам и грубостям, но даже он этой стабильности не придерживается. Как мне тогда привыкать? И хочу ли я? Определенно нет, я не люблю затишье. Мне нужны прямые слова.

Я не могу помочь ему, если он сам этого не хочет. Через силу невозможно понять.

Опустив голову вниз, я не могу смотреть ему а глаза. Кудри выбиваются, прикрывая лицо.

— Я могла бы уйти, но ведь ты сам меня держишь. Ты мазохист? По твоим словам, я — яд для тебя..

Он наклоняет голову набок в ответ. Снова опирается ладонями о край стойки, держит не себя, а что-то тяжёлое, что давит изнутри.

— Я не мазохист, — выдыхает он. — Я просто... не знаю, как по-другому. Когда привыкаешь к тьме, свет кажется болью.

Молчу. Не перебиваю. Позволяю ему говорить — редкость, почти откровение. Удивительно, но почему-то только такие ситуации вызывают в нем искренность.

— Мне проще, когда меня ненавидят. Проще, когда меня боятся. Это не пугает. Это... безопасно. Понятно.

Мужские пальцы ложатся под мой подбородок, заставляя поднять глаза на него. Устанавливает зрительный контакт, отчего ток по коже бежит.

— А ты, Рия, ты ломаешь это. И я не знаю, как тебя не раздавить в этом хаосе.

— Поэтому ты то греешь меня, то бьешь сильнее других?

Он не отвечает сразу.

Пальцы остаются на месте — чуть грубые, тёплые и неуместно ласковые для его слов. Он держит мой подбородок бережно, будто боится оставить след. Но след уже остался — не на коже, внутри.

— Да, — наконец произносит он. — Потому что когда ты рядом, я не контролирую себя. А я должен. Если я потеряю контроль, ты первая пострадаешь.

— Я не хрустальная, — тихо говорю.

— Именно поэтому это опаснее. Ты не хрупкая. Ты выносишь. Молчишь. Держишься. И это делает тебя... ближе. Слишком. — Его голос ломается на этих словах. — А мне нельзя, чтобы кто-то был близко.

Он отпускает подбородок, как если бы обжёгся. Шаг назад — оборванная связь. Снова этот бег, привычный, до боли знакомый.

— Но ты всё равно тянешь меня, — говорю. — И сам остаёшься.

— Потому что я эгоист, Рия, — отвечает он глухо. — Потому что впервые за долгое время кто-то видит меня. Меня. И это чертовски пугает.

Он проводит рукой по лицу, хочет стереть усталость или сожаление о том, что сказал лишнее. Плечи опускаются. И в этот момент он не кажется опасным. Он — измученный, загнанный.

— И всё же ты здесь, — шепчу. — Не выгнал. Не отвернулся.

— Потому что не могу. Потому что слишком поздно, Рия.

Опять о работе?

Он снова смотрит на меня — в упор, с болью, с виной. Но в его взгляде — впервые что-то большее. Боль, сквозь которую проступает чувство, которое он боится назвать. Которое он не позволит себе — но которое уже живёт в нём.

Ему тяжело, он не спит от слова совсем. Почему — может узнаю, потом как-нибудь.. Оскар говорил: "Не проси его рассказывать. Если сам захочет — расскажет". Я не буду сейчас давить больше, я ценю то, что он так внезапно открылся мне. Четыре дня хлестал холодом, а сейчас откровения.

— Можно попросить тебя? — сглатываю, отводя взгляд.

— Можно.

— Меня опять мучают кошмары, — откровенно лгу, но как иначе, — Ты можешь лечь со мной? Пожалуйста.

Молчание между нами — натянутое, густое, как воздух перед грозой. Он стоит неподвижно, взвешивает каждый вариант, каждое последствие. Взгляд тяжелый, но не отторгающий. Просто усталый.

— Только лечь, — наконец говорит он. — Без лишнего.

Я киваю. Конечно. Я не для другого и прошу.

Он проходит мимо меня медленно, шаг за шагом, словно оставляет за собой что-то большее, чем просто движение по комнате. Я слышу, как скрипит пол под его тяжёлыми шагами, как тихо отворяется дверь в спальню. Захожу следом. Не спешу. Сердце стучит в груди громче, чем хотелось бы.

Он снимает только футболку, бросает её через спинку стула. На плечах — тени, пересекающие лопатки, следы прожитых лет. Я не могу не смотреть. Не потому что мужчина, не потому что полуголый — а потому что в этой спине столько немого одиночества, что хочется обнять и просто молчать.

Ладно, не буду врать, выглядит чертовски красиво. Просто голова сейчас забита им, чтобы успеть рассматривать его...

Ложится на край кровати. Спиной ко мне.

Я подхожу тише, чем могла бы, боюсь вспугнуть. Залезаю под одеяло. Осторожно. Никакого контакта. Только близость, только его дыхание — ровное, упрямо спокойное. Я почти уверена, что он не спит.

— Спасибо, — шепчу.

Ответа нет. Но через пару минут он переворачивается ко мне, сдвигается, на пол ладони ближе. Не прикасаясь — но рядом. Достаточно, чтобы понять: он здесь.

— Холодно.. — продолжаю лить воду.

И всё же, мужчина сдается. Заправляет меня в одеяло, каждый уголок подминает под меня, а затем тянет к себе. Носом утыкаюсь ему в ключицы, а ладошками дотрагиваюсь до груди, отчего вызываю в нем напряжение. Но не долгое. С выдохом, он взаимно утыкается куда-то мне в макушку и расслабляется. Его ладонь остаётся на моей спине — не давящая, не собственническая, а будто якорь. Напоминание, что я здесь. Что он — тоже. И между нами теперь не пустота, не война, а что-то хрупкое, зыбкое... настоящее.

Хоть и временное.

Я замираю, прижимаясь щекой к его груди. Слышу, как в груди мерно бьётся сердце, и это — единственный звук, способный меня сейчас удержать. Он такой живой, такой тёплый... и при этом — далёкий. Чужой..

Мне ненужен сон, я выспалась, он дал мне отдохнуть после моей гулянки. Теперь его очередь. Если мне нужно притворяться спящей, чтобы видеть, как он отдыхает, я буду. Притворюсь столько, сколько ему нужно будет, лишь бы набрался сил. Мне кажется, что я для него — не больше чем ещё одно доказательство этой усталости. Но он всё равно остаётся рядом. Точно так же, как я остаюсь рядом с ним. Могу ли я быть чем-то большим, чем просто паузой в его жизни? Просто моментом, чтобы продолжить дальше?

Я не знаю. И, может быть, не хочу знать. Вопросы не имеют значения, когда человек рядом. С этим человеком, который будет с тобой рядом, даже если ты ничего не скажешь.

Если бы я могла быть тенью, я бы стала её, чтобы не мешать. Просто оставаться невидимой, но важной. Как воздух, которым дышит этот огромный человек рядом. Как то, что не надо замечать, но без чего не будет живо.