Невозможное.

"Я открыл тебе самое ценное. Прошу, пойми то, что я не сказал."
— Д.

Я хотел её оттолкнуть. Забыть. Не трогать. Закрыться. Убрать из головы. Стереть из жизни, как лишнюю строчку в списке потерь — сжав зубы, затянув петлю привычной холодности.

Но подпустил. Ещё ближе, чем когда-либо.

Идиот. Полный. Пытаюсь думать о других, но думаю о себе.

Не знаю, с какого момента я перестал контролировать сон. Раньше — мог. Не спал сутками, держался на злости и кофе. Мозг включался на автомате, тело двигалось по инерции. Когда Рия ночевала у себя, я тоже спал — если это можно было назвать сном. Рваный, тревожный, будто под прицелом. Но тогда я был один, и не нужно было никому ничего объяснять. Не нужно было думать, что кто-то увидит.

С тех пор, как она появилась в квартире, я не смыкал глаз нормально. Следил за каждым её шагом, за дыханием, за тенями, что могли её испугать. Не ради неё — ради себя. Чтобы не допустить. Чтобы не повторилось. Чтобы не вырвалось наружу то, что рвёт меня изнутри каждую ночь.

Но сегодня я уснул. Пустил это наружу. Показал. Хотел или нет — уже неважно. Меня и не спрашивали: хочу ли я этого или нет.

Темно.

Страшно. Страшно. Страшно. Страшно. Мне страшно.

Я не хочу спать, верните меня в реальность, я не хочу, не хочу, не хочу...

— Братик! Братик, я так скучала! А ты? Ты скучал? Не приходишь..

Нет.. только не она, прошу.

Вокруг сплошная тьма, а под ногами вода. Мерзко, холодно, дезориентация полная. Я медленно оборачиваюсь, надеясь не увидеть того, о ком думаю. Лишь бы не она. Прошу, прошу. Умоляю.

Но нет, это она.

— Эвелин... — голос ломается от хрипа. Как ржавым гвоздём по горлу. Он отдается противным эхом в этой непонятной бездне.

Она стоит босиком в воде, до щиколоток — тонкая, в белом платье, лицо наполовину скрыто тенью, волосы прилипли к щекам, как в ту ночь. И всё, чего я хочу — чтобы это не было сном. Или чтобы он закончился. Сейчас. Прямо сейчас. Открыть глаза и увидеть золотую макушку, а не этот кошмар.

И она улыбается — так, как раньше, когда верила, что я самый сильный на свете. Когда ей было семь, а мне — четырнадцать. Когда мы прятались от грозы в кладовке, и я с фонариком на лбу рассказывал ей сказки про космос. Она утыкалась мне в бок и говорила: "Ты же всегда меня спасёшь, да?". И я кивал. Врал.

Мы были как два бесполезных шрама в чужом доме, но в этом аду мы находили друг друга. Я таскал ей одеяла в комнату, когда окна не закрывались от сквозняков. Готовил бутерброды из хлеба и сахара, потому что ничего другого не было. Давал ей свой плейер, чтобы она не слышала болезненные стоны за стеной.

И тогда я думал — если я буду хорошим, если всё сделаю правильно, смогу быть для неё героем. Единственным.

Но я не стал. Не сумел.

— Почему ты не пришёл сегодня? Не навестил меня.. — спрашивает она. Тихо. И в этой тишине — конец всего.

Слова проваливаются в чёрную воду. Я хочу подбежать. Обнять. Кричать, что не успел, что пытался, что бежал так быстро, как мог. Что тогда я тоже был ребёнком. Но она уже начинает исчезать, как будто её кто-то стирает ластиком. Платье тает, руки — тонкие, как у птицы, — уходят под воду.

— Эвелин!

Но я опоздал снова.

Просыпаюсь с рывком. Резко, как выстрел. Всё тело в огне, лицо мокрое, дыхание срывается с губ хрипами, будто только что вытащили из-под воды. Сердце грохочет так, что кажется — разбудит весь дом.

Руки... они сжаты. И не пустые.

В объятиях — Рия.

Её тело — тёплое, хрупкое, совсем рядом. Я прижал её к себе слишком сильно — как в последний раз. Так, что она почти не может пошевелиться. Ладони сдавили её талию, грудная клетка ходит ходуном, я насквозь мокрый, виски жжёт, а ноги сбились в узел под одеялом.

Я ничего не понимаю. Несколько секунд не могу отличить сон от реальности, всё ещё воюю с тем, чего не вернёшь.

— Деймон... — звучит тихо, почти шепотом. Не испуганно. Не отстранённо.

Я чувствую, как она касается моей руки. Осторожно, словно боится меня ранить — хотя это я только что был весь из лезвий.

— Это сон, — говорит она. — Ты здесь.

Я не отвечаю. Не могу. Только стискиваю зубы так, что скулы ноют. Оскар был прав — не получится скрывать себя от нее. Только вот этот разговор никогда не наступает. Он увяз в болоте вины, в том месте, где когда-то был дом.

Девушка не вырывается. Не дёргается, не отталкивает. Просто лежит. Теплом. Молчанием. Я мог бы отстраниться, мог бы сделать вид, что ничего не было. Но не хочу. Впервые за долгое время — не хочу прятаться. Даже если внутри всё трещит по швам.

— Ты не спала? — хриплю. Голос всё ещё внутри сна. Грубый, тяжёлый.

— Нет, смотрела, как ты спишь.

— Рия...— выдыхаю, закрывая глаза. — Я не хотел, чтобы ты увидела это.

— Но я уже увидела.

Я не знаю, что с ней делать. С этим доверием, которое она держит на вытянутых ладонях, как что-то бесконечно хрупкое. Не знаю, как не раздавить её. Как не разорваться при этом самому.

И всё, что я делаю — это прячу лицо в её шее и обнимаю крепче. Молча. До боли в пальцах, до усталости в теле.

И если она не отпустит — может быть, я переживу и следующую ночь.

— Кто такая Эвелин? — шепчет она, и я чувствую, как её ладони осторожно скользят вверх, пробираясь к затылку. Маленькие пальцы зарываются в мои мокрые волосы — перебирают, успокаивают, замирают в тех местах, где болит сильнее всего.

Слишком тепло. Слишком близко. Я не привык, чёрт возьми.

Хочу отодвинуться, спрятаться, но вместо этого застываю, прижатый к ней, весь в дрожи и бессилии — не просто от прикосновения, а от ощущения, что она собирает меня из обломков.

Имя, сорвавшееся во сне, висит в воздухе. Я не отвечаю сразу. Ловлю воздух, как рыба, выброшенная на берег, сжимаю зубы до хруста.

— Потом, — наконец выдавливаю. Хрипло. Мрачно. Не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы не разрушиться окончательно.

Она не спрашивает больше. Не тянет. Только продолжает медленно гладить мои волосы — плавно, бережно, точно зная, что я держусь не за силу, а за неё.

И я впервые позволяю.

Да, эгоист.

Эта ночь — моя ошибка, и я это понимаю слишком ясно. Я дал себе слабину. Позволил ей остаться. Позволил лечь рядом. Позволил подойти, прикоснуться, прижаться. И вот результат: она увидела меня таким, каким я сам себя ненавижу видеть. Дрожащим, разорванным, сломанным.

Кошмар только добил.

Теперь она знает больше, чем должна. Больше, чем я хотел бы. Умная девочка — она свяжет всё сама. А когда начнёт задавать вопросы, мне нечем будет закрыться. Проблема в том, что она не отступит. Эта девочка — до ужаса упряма. Если что-то цепляет её по-настоящему, она будет копать до дна. Не ради праздного любопытства. Ради истины. Ради понимания.

А я не хочу, чтобы она понимала.

Потому что если поймёт — не простит. Или, что хуже, пожалеет.

А жалость — это самое отвратительное чувство, которым можно бросить в мужчину.

Я не хочу быть слабым рядом с ней. Но именно с ней все из меня выходит наружу, и я не знаю, как это остановить.

Да, я оттолкну. Позже. Когда встанет солнце и разум включится.
Но сейчас — нет. Сейчас мне чертовски хочется остаться в этой тишине, где она дышит рядом. Где ещё не поставлены вопросы, и не даны ответы. Где есть только её тепло, такое непривычное и потому опасное.

Может, если не шевелиться, не смотреть ей в глаза, не выдать, насколько близко она подобралась — это всё останется здесь. В пределах этой ночи.
А завтра я вновь стану камнем. Завтра снова отстрою стены. Завтра — отдам себе пощёчину и прогоню.

Но только не сейчас.

Сейчас — хочу дышать с ней одним воздухом. Пусть даже на один короткий вздох.

Я не заслужил её. Но, чёрт возьми, как же сильно хочу сохранить её рядом. Хоть чуть-чуть. Хоть до утра.

Не хочу, чтобы ее держал Мэйсон. Этот напыщенный блондин флиртует со всеми подряд, с моими сотрудниками и даже прохожими. Он ничем не лучше меня, просто скрывает всё первым впечатлением. А я сразу истину говорю, но то, что происходит с Рией — исключение, парадокс.

Было ужасно тяжело слышать то, как она просит Мэйсона не уходить, цепляясь за него из последних сил. Я чувствую, как внутри скребёт зверь. Ревнивый, голодный, яростный. Он ненавидит Мэйсона — не потому, что тот что-то сделал не так. А потому что он рядом. Потому что у него есть доступ к Рии, к её смеху, к её взгляду. Потому что ей с ним легко. А со мной — никогда не будет.

Все чаще думаю: может, я должен отпустить? Дать ей шанс на что-то чистое, без боли, без обрывков прошлого?

Но я не святой. Не альтруист.

Это просто мысли, которые крутятся в голове, но никак не реализуются.

А вечеринка с ним и Каей? Господи, она была шикарна в этом платье... Этот цвет безумно подходит ей, платье было восхитительным, но эта девушка выглядит шикарна во всем. И я это знаю лучше всех.

Знаю, потому что видел её в крови, в панике, в истерике, в грязной футболке, в свитере, в пижаме, в моих рубашках — и всё равно не мог отвести глаз. Платье на ней — просто финальный штрих. Но не в нём суть. Это не о ткани, не о цвете, даже не о ее шикарных формах, которые Мэйсон так явно оценивал. Это о ней. О том, как она смотрела поверх толпы, о том, как чуть прикусила губу, когда увидела его, и как усмехнулась, будто ничего не значит.

Её нельзя держать такими руками, как у Мэйсона. Скользкими. Вечно гладко выбритыми. Извращенными. Такими, что не знают, как удерживать, когда человек разваливается прямо в объятиях. Он легко флиртует — да, а что потом? Он не останется, если ей станет плохо. Он сбежит к первой же, кто засмеётся его шутке. А я?.. Я останусь. Уже остался. Даже когда не должен был.

Мне отвратительно знать, что она ищет в нём то, что я не дал. Это я должен был быть рядом. Я. Не этот беззаботный ублюдок в светлой рубашке.

И всё равно я не имею права говорить. Я сам оттолкнул. Сам закрыл двери.

Но сердце, сука, не слушается. Смотрит на неё — и бьётся больнее. Как будто сам впускаю в грудь нож, медленно, до рукоятки.

Возможно, когда-нибудь я тресну по швам — окончательно, без возврата. Сорвусь. Расскажу всё, отдам всё, брошу к её ногам всю свою грёбаную суть — чёрную, сломанную, порезанную временем. Если она не сбежит, если останется, несмотря ни на что... я не смогу больше делить её с этим миром.

Никому не отдам.

Ни прохожему с мимолётным взглядом. Ни Мэйсону с его лёгким флиртом. Ни памяти, ни страху, ни прошлому.

Моя.

Моя девочка.

Тихая, упорная, до одержимости честная. Слишком чистая для моей темноты, но уже принявшая её — без слов, без условий.

Я просто должен удержаться ещё немного.

Ещё чуть-чуть — и точно сломаюсь. И чёрт... если она правда не уйдёт — возможно, я научусь быть тем, кто не ломает.

Я не могу притворяться профессионалом в отношениях — потому что их попросту не было. Я никогда не искал ту самую, не мечтал о девушке, с которой буду делить жизнь, постель, даже одежду. Всё это казалось мне обременительным — чужим. Лишние заботы, лишняя ответственность, от которой только тяжелее дышать.

Другие девушки были мимолётны. Тело, голос, постель, секс, стоны, удовольствие. День-два — и всё. Ни запаха, ни следа. Утренний кофе — по умолчанию без сахара. Даже имя не вспоминал. Только холод и удобство. Оплачивал им такси, давал деньги, чтобы они купили что-то из еды и прощались.

Любил я только одну. Её. Эвелин. Отдавал ей всё, что мог. Всю любовь, которую умел чувствовать. После неё... не осталось ничего. Только пустота, которая научилась молчать.

Я не хотел этой привязанности. Ни в каком виде. Не хотел никого, кто бы пробрался слишком близко. Кто мог бы напомнить, что внутри всё ещё пульсирует нечто живое. Кто мог бы разбудить то, что я слишком долго держал мёртвым.

Я не хотел этой привязанности.

Эти маленькие, почти хрупкие руки — те самые, что я хочу прижать к губам, как к реликвии — не останавливаются ни на секунду.

— Рия... — хриплю, будто выдавливаю из себя не имя, а остатки самообладания.

Дальше — уже не могу. Не хочу терпеть. Она слишком близко, слишком тёплая, слишком настоящая, и я больше не в силах держать этот ад внутри.

Вжимаю её в себя, прижимаю с такой силой, что самому тяжело дышать. Ловлю запястье, осторожно веду её руку, заставляя лечь мне на грудь. Левую ногу осторожно опрокидываю через своё бедро, будто в этой позе я смогу уберечь нас обоих от мира. Правую — пропускаю сквозь свои, фиксируя мягко, без давления. Не притягиваю к себе ниже, не толкаю границ. Не хочу пугать.

Я просто держу её. Так, как не держал даже Эвелин.

И дышу. Слишком громко. Слишком часто. Словно вынырнул из глубины — и впервые вдохнул.

— Деймон...

Я не отнимаю рук, не отпускаю, хотя напряжение внутри меня всё ещё ревёт, словно взрыв на грани. Словно я держу не просто её тело, а всю свою потерянную надежду и страх.

— Я здесь, — выдавливаю наконец, чуть громче, но всё ещё дрожащим голосом. — Просто... не отпускай. Пока не готов.

Она застывает, смущенная, застенчивая, и я чувствую, как её дыхание неровно ложится на мою грудь. В этом дыхании — целый мир, и я хочу остаться в нем, даже если завтра всё снова пойдет наперекосяк.

И на этот раз мы заснули оба. Я проследил, чтобы Рия погрузилась в сон раньше меня, и только тогда позволил себе отпустить напряжение, отключиться. Никаких кошмаров, никаких тревожных видений — просто тишина и редкое чувство спокойствия, которого я давно не испытывал.

И это было первым блаженством.

Без кошмаров я спал, когда спас ее в ту ночь. В лесу. Спал тихо, мирно. Да, всего два часа, но этого хватило, чтобы отдохнуть.

Я больше переживал за нее, постоянно ласкал и утешал, напоминал, что я здесь. Что ее не тронут.

И я сдержал слово. Спрял мертвое тело своего обидчика, все подчистил, отмыл авто. Его даже искать не будут, а Джейку плевать. На одного человека меньше, на одного больше, он просто раскидывается жизнями.

А вот наше сегодняшнее утро получилось... странным. Ну, для меня оно необычное. Давно такого не было. Я проснулся первым, аккуратно выскользнул из-под неё, стараясь не разбудить. В душе горячий пар обжигал кожу, смывая остатки ночного напряжения — этот кипяток был как спасение, как попытка вернуть себя в реальность.

Мысли не отпускали — о ней, о том, как спокойно она спала рядом, несмотря на то, что я дрожал и был мокрым. Заказал продукты, приготовил завтрак. Она ела, будто ребёнок, которому наконец дали долгожданное лакомство — «лакомилась каждым кусочком», как сама сказала.

В эту ночь я понял: хочу открыть ей свою тёмную сторону. Если отвернётся — не стану навязываться. А если примет — стану её полностью.

Не знаю, можно ли назвать это любовью, но это чувство разгорается во мне, как огонь — он обжигает болью, когда её нет рядом, и сжигает страстью, когда я прижимаю её к себе. Она нужна мне.

Чёрт.

Но важно то, что мы имеем сейчас. Что происходит в данную секунду, где мы, что чувствуем.

Снега навалило знатно. Удивительно — давно не видел таких осадков. Не декабрь ещё, хоть он и близко, но вокруг словно зимняя сказка в белом плену.

Два часа.

Одна и та же дорога.

Почти каждый день.

— Где мы? — спросила она, глядя вокруг.

Я аккуратно поддерживаю её хрупкое тело, чтобы она не споткнулась на ухабах, пряча руки в мои.

— Ты вроде хотела узнать, куда я постоянно ухожу. Уже передумала? — говорю, стараясь не показывать, что каждый шаг по сугробам заставляет меня испытывать одновременно и покой, и тревогу.

— Нет! — быстро ответила она, и в её голосе звучала искренность.

Мы выходим на открытую местность, снег под ногами хрустит, словно шепчет свои истории. Хлопья падают не просто так — они лениво опускаются, будто замедляя время. Мороз цепляет щёки, но я потратился — купил ей тёплую обувь и шарф, которые она, конечно, встретила с протестом.

«Да ты издеваешься! Тратишься, а деньги отдать не даёшь!» — возмущалась она, и эта забавная злоба вызвала во мне тепло.

Остановившись, я тяну её к себе. Её глубокие тёмно-карие глаза, без которых, кажется, я уже не могу найти покоя, смотрели на меня с лёгким удивлением. Но это удивление быстро растаяло, уступая место её тёплой улыбке.

Господи, эта улыбка, эти губы... Я полный идиот.

Она — самая милая, самая очаровательная девушка, которую я знаю. Самая желанная, хоть и, кажется, недостижимая.

Мягко поправляю теплый белый шарф, плотно укутывая её с головой. Шапку она, конечно, категорически отказалась надевать — упрямая до последнего.

— В следующий раз никуда тебя не возьму без шапки, — тихо предупреждаю, убирая выбившуюся золотистую прядь за ухо.

— Она бы испортила весь образ... — отвечает она с удивлением.

Не знаю, что ее поражает больше: что я сейчас не убегаю от нее, а грею своими же руками, или то, что нежничаю? Или это одно и то же?

— Тебя ничто не испортит, Рия. Истинную красоту не сможет испортить ничто.

Маленькая смущается, прячет носик под шарф, будто пытается спрятаться от моих слов — и от собственного румянца. Глазки уводит в сторону, а ресницы чуть дрожат. Волшебное зрелище. Проклятое, если быть честным. Потому что каждый её взгляд, каждый такой жест — будто врезается под кожу, оставляя после себя след.

Сколько раз за сегодня я ловил себя на одной и той же мысли? Что не смогу потом — без неё. Ни дня. Ни часа. Без её взгляда, её ворчания, её шагов рядом. Страшная, удушающая мысль, за которую я ненавижу себя лютой ненавистью.

Я должен напоминать себе: у меня тяжёлая жизнь. Жесткая, прогнившая изнутри. Планы, от которых самому тошно. А она? Воплощение всего святого. Она — противоположность всему, чем я пропитан. Нежность. Любовь. Свет. Тепло. Всё то, что я потерял давным-давно и уже не мечтал вернуть. Её кожа — как лепесток, голос — как тонкая нить в тишине. Её не должно касаться то, в чём я варюсь каждый день.

Она ещё слишком юна. Ей нужно найти кого-то чистого, кого-то своего возраста, кто будет восхищаться её наивными глазами и первыми шагами в любовь. Кто не держит на руках чужую кровь. Кто не учил людей бояться темноты.

Но я не хочу этого.

Я не хочу отдавать её. Не хочу даже думать, что кто-то другой сможет быть рядом, когда она смеётся, или утешает, или смотрит так, будто в этом взгляде можно найти дом. Я хочу быть тем, кто всегда рядом. Кто держит её, защищает, греет в холод.

Пусть весь мир горит — мне плевать. Лишь бы она была рядом.

— Пойдем, покажу тебе кое-что, — говорю, мягко подталкивая её вперёд.

Вокруг — открытое поле, белое до горизонта. Снег мягко хрустит под ногами, проваливается, как вату, приходится высоко поднимать ноги, чтобы идти. Небо затянуто серыми облаками, и всё кажется притихшим, будто сам мир задержал дыхание. Ни людей, ни машин, только ветер, что цепляется за шарфы и волосы, да редкие заснеженные деревья вдалеке, похожие на чёрные силуэты на холсте. Пространство вокруг кажется бесконечным, но мы идём — всё ближе к едва различимой тропинке из плит, пробитой временем или, может, памятью.

Маленькие дорожные плиты пробиваются сквозь снег, ведущие будто никуда, пока за сугробом не проступает очертание старой, покрытой инеем калитки. Она скрипит, даже не от прикосновения — от ветра. Ржавая, чуть приоткрытая, будто сама ждала нас. За ней — гранитная стела, утопающая в снежной насыпи. Почти незаметная, если не знать, что она здесь.

Рия останавливается. Я — за её спиной.

Тишина глухая, как в катакомбах. Только снег падает, и ветер чуть посвистывает, будто боится нарушить покой.

— Что это? — её голос тонкий, осторожный. Будто боится задеть что-то важное.

Я молчу. Глубоко вдыхаю. Как будто с воздухом из груди выйдет и груз, который несу годами. Не выходит. Он навсегда во мне.

Рука, лежавшая между её лопатками, мягко, но уверенно толкает вперёд.

— Причина нашей двухчасовой прогулки, — хриплю, обходя ее силуэт.

Снег припорошил могилку. Белым покрывалом закрыл стелу, скрыл очертания букв, будто хотел спрятать от глаз то, что я и так всегда ношу в себе. Перчаток нет — я не подумал о них. Ладонь обжигает холод, но я всё равно провожу рукой по граниту, отряхивая самое ценное, что осталось от неё, от снега. Осторожно, почти с благоговением. Словно касаюсь чего-то живого.

— Деймон?

Привет, милая, — мысленно произношу. Не ей — той, что под этой плитой.

— Это Эвелин.

Имя даётся трудно. Как будто вырываю его из горла, как будто оно всё ещё ранит изнутри, хотя прошло столько лет.

Между нами вновь воцаряется тишина. Даже ветер замер. Рия стоит чуть поодаль, и я чувствую, как её взгляд щекочет мне спину. Но она не спрашивает. Не торопит. Она умеет молчать правильно.

Я глажу край памятника, пальцы медленно обводят буквы:

Эвелин Вальер

Двенадцать букв, в которых вся моя жизнь.

....

....

Сам вытаскивал, сам закапывал, сам работал, пытаясь достать деньги на память для нее. На эту могилку.

Четырнадцать лет.

Сейчас мне двадцать пять.

Одиннадцать лет прошло... Она ведь могла быть подругой Рии. Восемнадцать лет, разница в год.

Я не смотрю на девушку рядом. Не могу. Голова забита белым шумом, мысли лязгают, как железо, а внутри — только звон. Мертвый, пустой звон. Смотрю на черно-белую фотографию, вмонтированную в стелу — её лицо. Улыбка навсегда застывшая, светлая. Как наивный вызов этой грязной, сломанной жизни.

Больно.

— Ей было семь лет, а мне четырнадцать, — сглатываю. Слова выходят тяжело, будто камни. Опускаюсь ближе к земле, колени погружаются в снег, но я не чувствую холода. — Я был подростком, когда вытаскивал её... хотя, — кусаю щеку изнутри, — вытаскивать-то уже было нечего.

Больно.

Пальцы сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладони, и всё равно этого мало, чтобы перебить ту боль, что проснулась вновь. Старая, знакомая, родная, как шрам, который ноет на погоду.

— Деймон...

Её голос — мягкий, тёплый, но внутри всё дрожит. Всё, кроме лица. Оно каменное. Я не могу на неё смотреть. Не могу позволить себе ещё и её жалость.

— Прости, — выдыхаю, не узнавая собственный голос. — Ты не против, если я отойду? Без сигареты не смогу.

Я не жду её ответа. Встаю, не оглядываясь. Снег скрипит под ногами, будто что-то внутри ломается с каждым шагом. Не хочу, чтобы она видела, как трясутся руки, когда я достаю зажигалку. Как впервые за долгое время, черт возьми, мне страшно за себя самого.

Сигарета — глупая, вредная привычка. Но сейчас она как якорь. Как граница между мной и той болью, что едва не разрывает меня изнутри. Дым едкий, горький, но хоть как-то возвращает в реальность. Хоть что-то настоящее в этой снежной тишине.

Первые затяжки — резкие, неправильные. Горло дерёт, но я не кашляю. Только сильнее вжимаю ворот куртки в шею и прикрываю глаза.
Сигарета горит, как та злость, что я годами прячу под кожей. Как память о ней, моей родной крови. Эвелин.

Я никогда не рассказывал, какой у неё был голос. Звенящий, будто утренний ветер сквозь занавеску. И как она смеялась, прикрывая рот ладошкой — стесняясь, что зубы ещё не все выросли.
Её волосы вечно путались, и я терпеливо сидел рядом с расчёской в руках, слушая, как она ноет, чтобы я был "поаккуратнее, братик, больно же".
А потом... потом была тишина. Такая же, как сейчас, только без снега. Без этой белой, холодной красоты. Тогда всё было чёрным.

Сигарета трещит на морозе, кончик ярко светится в сером воздухе. Я затягиваюсь снова. Глубже. И на секунду кажется — внутри становится легче. Как будто бы этот дым забирает кусок той боли с собой, пока исчезает в воздухе.

Но это обман. Он всегда обманывает.
Сколько раз я говорил себе, что переживу её смерть? Сколько раз обещал, что не допущу подобного снова?
А теперь рядом — Рия. И я даже не знаю, что хуже: потерять снова или позволить себе привязаться настолько, чтобы это было возможно.

Кусочек за кусочком. Собирал ее, как пазл.

Ты не спас тогда — не спасёшь и сейчас, — бьёт изнутри чужой голос. Может, мой. Может, отголосок прошлого.

Я сжимаю сигарету так, что она трескается между пальцами, и пепел падает на снег.

Прости меня, Эвелин.

Ты заслуживала больше, чем меня в роли брата.

Пепел оседает на перчатках и падает на снег, оставляя едва заметные следы моего выгорания.

Дым снова стелется в лёгкие, а вместе с ним возвращается вкус той вины, от которой не отмыться. Вкус той ночи.

Когда всё случилось, я не закричал. Не заплакал. Только держал её за руку, ту, что уже не сжимала мою в ответ. Пытался согреть, вернуть хоть каплю тепла в пальчики, что стали ледяными.
Я даже тогда не смог сдержать обещание — "я всегда тебя защищу". Разве можно простить такое?

Я умолял. Умолял, обращался к богу. Никогда не знал молитв, отец не водил нас в церковь, мы не нуждались в веровании. Он давал нам всё.

Но я оказался неблагодарным сыном, раз не смог защитить то, что нам было дорого.

Щёлк — гаснущая сигарета летит в сугроб. Не добиваю. Не могу. Потому что всё внутри уже выкурено до конца.
Я отступаю назад, поближе к плите, от собственной беспомощности, от взгляда, который, я знаю, Рия всё это время не сводит с меня.

Её молчание тяжелее слов.

Я сжимал кулаки, давил эту слабость, и всё равно — вот она, наружу.

— Я не смог её спасти, — выдыхаю в сторону, будто не ей, будто ветру. — Она была всё, что у меня было.

Я поднимаю взгляд.

Она стоит всё так же, не шелохнувшись. И снова эта боль, невыносимая, подкатывает к горлу. Потому что она напоминает мне её. Не внешностью — душой. Чистотой. Невинностью.

И если я снова не смогу...

— Не подходи, — прошу тихо, — не сейчас. Иначе я не выдержу.

Я сорвусь.

Потому что где-то внутри хочу, чтобы она подошла. Обняла. Осталась.

Но если сделает это — я уже не смогу её отпустить.

Она металась взглядом — сначала на имя, выгравированное на холодном камне, потом на меня. На мои опущенные плечи, побелевшие пальцы, на то, как я стою, не зная, куда себя деть.

— Господи, Деймон... — прошептала она почти беззвучно. Голос надломлен.

Я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы она подходила. Не хочу, чтобы видела таким. Бессильным. Прожжённым насквозь. Я даже вдохнуть боюсь — горло сжимает. Всё внутри рвёт и ноет.

Но уже слишком поздно.

Слышу, как хрустит снег — быстрые, неуверенные шаги. Бег.

— Рия, не надо, я же сказал... — но она уже рядом.

Обвивает руками мою талию, почти врезается в грудь, вжимается, как будто я — единственный способ согреться в этом поле мёртвых. Её лицо прижимается к куртке, тонкие пальцы находят мою ладонь и крепко сжимают, будто боится, что я исчезну.

Я не двигаюсь. Не могу. Кажется, меня парализовало.

— Не держи всё в себе, — шепчет она, почти в слёзы, — не держи...

И я слышу это не ушами — кожей. Грудной клеткой. Этим проклятым местом в груди, которое, казалось, умерло вместе с Эвелин.

Мои пальцы дрожат, но я всё-таки закрываю рукой её затылок, прижимаю сильнее. Вдыхаю запах волос — тот самый шампунь, которым она залила половину ванной... и который я теперь всегда чувствую, даже когда её рядом нет.

— Прости... — это всё, что выходит из меня. Хриплый, сдавленный, пустой звук. — Я не должен был её отпускать... не должен был...

Вжимаю её в себя — так, будто пытаюсь спрятаться внутри этого хрупкого тела от всего мира. От памяти, от боли, от себя самого.

Нет. Я не заплачу. Я не имею права. Я не могу, чтобы она это видела.

Это отвратительно. Ужасно. Мне самому от себя тошно от одной мысли, что могу расклеиться у неё на глазах. Я же всегда сдержанный, жёсткий, я камень. Глыба. Без чувств. Без права на слабость.

А сейчас... всё внутри трещит, будто лёд под ногами. И мне страшно — не от холода, не от смерти, не от памяти. А от того, что она рядом. И увидит меня настоящего.

Не сильного. Не надёжного. Настоящего.

Я прячу лицо в её волосах, сжимаю зубы до скрежета, до боли в челюсти. Пусть лучше она подумает, что мне холодно, чем узнает, как близко я к срыву.

Только не сейчас, не перед ней.

Но её руки на моей спине, её дыхание у моего горла — будто спасение. Будто она держит меня не просто за тело, а за саму душу. И я в первый раз за столько лет не отталкиваю.

— Я никому не говорил о ней, — тихо признаюсь, почти выдыхая эти слова ей в висок. Горло пересохло, будто сами воспоминания выжгли гортань изнутри. — Ни разу. Ни одному человеку.

Мои пальцы сами собой сжимаются на её спине. Я чувствую, как она замирает, слушает — даже дышать боится громко.

— Оскар знал, что у меня была сестра. Но не знал, какая она была. Что значила для меня. Что я сделал. Что... не смог сделать.

Пауза. Не потому что ищу слова. Их нет. Просто в груди что-то мешает говорить. Глухо, сдавленно

— Деймон, ты не виноват, ты был ребенком...

— Это моя вина, — перебиваю сразу, чуть резче, чем хотел.

Не поднимаю на неё глаз, только сильнее прижимаю к себе. Мокрый снег падает нам на плечи, но он не холоднее того, что внутри.

— Мой отец, он тоже умер. Его убили, хоть и в заключении написано, что причина смерти отравление. Он бы не стал, я знаю отца, он..

— Рия, Эвелин была там, — перебиваю тихо, но жестко.

Её голос затихает, и я чувствую, как она замирает у меня в объятиях. Я не хочу обесценивать её боль, но внутри меня вскипает всё, стоит только услышать это имя — его имя.

Я знаю, она любит отца. По-своему. Трепетно. С нежностью, от которой в горле у меня становится горько. Но я — нет. Я ненавижу его. Всем, что осталось от меня живого.

— Он мог... — выдыхаю сквозь зубы, — он мог их задержать. Хоть на минуту. Хоть на чертову минуту. Мог спасти её.

Пальцы судорожно сжимаются в её одежде.

— Но он выбрал себя. Просто ушёл. И всё, что осталось от моей сестры — это камень. Камень и пустота, которую я заполняю ненавистью.

Молчу. Ветер дует по спине, но я не чувствую холода — только раскалённый, яростный ком внутри.

— Я рад, что ты любишь его, Рия. Честно. Но я не смогу. Никогда.

Я ощущаю, как её руки на мгновение замирают, будто не знают — прижать меня сильнее или отпустить.

Но она не уходит.

— Я... — её голос тихий, осторожный, — я не знала. Не знала, что он мог быть там. Что был хоть как-то... связан.

Она поднимает голову, ищет мой взгляд. В её глазах — потрясение, растерянность... и всё равно — нежность. Тёплая, до боли непрошеная.

— Я верила, что он хороший. Что просто попал не туда... Я не защищаю его. Я просто... — губы дрожат, — мне страшно.

Девушка зарывается лицом в мою грудь, кулачки сжаты, хрупкие плечи дрожат от напряжения.

— Прости. Я не хочу выбирать между вами. Не хочу, чтобы ты... чтобы ты думал, что я на его стороне.

— Я знаю, — выдыхаю, опуская подбородок на её макушку. — Я просто... хотел, чтобы ты знала всю правду. Чтобы потом... не возненавидела меня за то, что я не сдержался.

Тишина. Только снег под ногами и наши прерывистые вдохи.

— Я никогда не смогу ненавидеть тебя, — шепчет Рия. — Даже если весь мир будет говорить, что ты чудовище... я всё равно стану искать человека, которого вижу сейчас.

— Ты не знаешь о чем говоришь, Ри...

Наклоняюсь, нежно целую её в макушку, словно оберегая от всего мира. Пальцами осторожно провожу по её волосам, сметая невидимые капли, которые ещё дрожат на ресницах — слёзы, что она скрывала. Каждое движение — как шёпот, полный заботы и боли, будто пытаюсь стереть не только влагу, но и груз её переживаний.

— Пойдем, пора домой, — говорю я, крепко обнимая, чтобы она почувствовала — здесь, рядом, она в безопасности.

Она прижимается ко мне, и я чувствую её тепло — такое хрупкое, словно тонкий лёд, который вот-вот треснет. Вокруг — снег, холод и тишина, но внутри меня — какая-то горькая пустота, которую не заглушить никаким шумом.

Мы идем обратно, шаги хрустят по снегу, а в голове роится бесконечный поток вопросов. Смогу ли я оградить её от того, что сам не в силах пережить? Или в итоге потащу за собой в темноту?

Мне хочется верить, что этого не случится. Сейчас же — важно просто идти рядом, не делая громких обещаний, просто быть.

— Пообещай мне кое-что.

— Что именно?

— Когда всё это закончится, — я делаю паузу, будто отбираю слова у самого себя, — ты никогда не вернешься в казино. Ты найдешь кого-то, кто будет любить тебя по-настоящему. Без опаски, без игр. Кто будет держать тебя, а не бросать.

Потому, что я не тот человек.

— Я обещаю, — наконец говорит она тихо, и мне кажется, что в этом обещании — кроется больше надежды, чем в любых моих словах.