Невозможное.

Оказывается, такое тоже бывает. Вы теряетесь, перестаете чувствовать почву под ногами, голова становится пустой. Контроль над вами берет не ваш мозг или разум, а ваша душа и сердце.

У вас была любимая игрушка в детстве? Вы проводили с ней всё свое время, таская ее куда угодно: по дому, на улицу, в гости, в школу, в садик. Забывали может где-то. Та самая, которую вы прижимали к себе так, что все страхи пропадали. Темные ночи с монстрами под кроватью вам вдвоем были абсолютно ни по чем, ведь что может быть крепче веры ребенка?

У меня такой не было, я рассуждаю из чужих слов и воспоминаний. Интернет в наши дни позволяет найти нам любую информацию до мельчайших подробностей. Даже человека найти можно, точнее его социальные сети. Множество форумов, сайтов, пабликов.

Как-то раз я наткнулась на пост в одном из таких тематических пабликов. Вопрос был простым: «Какое ваше любимое детское воспоминание?»

Большинство комментариев были однотипны: истории из деревни, времяпрепровождение с семьей, прогулки с друзьями, глупые ссоры и дни рождения. Мало кто отличался, но пару комментариев меня зацепили, одним из которых и была история про любимую детскую игрушку.

Всю историю я не помню, рассказать в красках у меня не получится. Но если и пересказывать, то девушка делилась тем, что в детстве у неё была игрушка — маленький плюшевый пёс с облезлой белой шерсткой и пуговками вместо глаз. Имя... не помню, но пускай его будут звать Джером. Джером был не просто игрушкой — он был её лучшим другом, защитником, чем-то вроде талисмана, который всегда был рядом.

Когда она повзрослела, многие, узнав о ее слабостях, смеялись над ней. Тогда Джером был всегда рядом: когда болела, если плакала — вытирала слёзы его ушком, если переезжали — клала его в рюкзак, даже если не влезали другие вещи. Она писала, что один раз, когда потеряла Джерома на даче, искала его до истерики, пока не нашла под крыльцом — мокрого, грязного, но "живого". Только тогда страхи отпустили ее.

Я долго не могла понять что такого меня цепляло в этой истории. Почему я ее выделяю. Полистаешь — прочитаешь другие сотни красочных историй. За них радостно, улыбка появляется на лице, но душе откликалась лишь эта.

Наверное, дело было не в самой собачке. И даже не в девочке. А в том, что это была любовь — настоящая, детская, бескорыстная, безусловная. Та, что появляется только тогда, когда только начинаешь узнавать мир вокруг себя. Когда веришь, что если сильно кого-то любишь — он никогда не исчезнет.

Когда у вас был свой маленький приятель, вы автоматически оказывались в своем куполе безопасности, куда никто не мог проникнуть. Аля "я в домике".

Можно ли испытывать подобное, но с человеком, а не с другом из плюша?

Потому что именно это я и испытывала последние три дня.

Три дня и две ночи я помню обрывками. Помню обрывками именно головой, а вот тело уловило и закодировало в себе каждую секунду. Мой адреналин, моя паника и истерика объединились в одного громадного монстра, сожрав меня с головой.

Сомневаюсь, что человек может забыть весь кошмар за одну ночь. Мы не способны справляться самостоятельно, с нами должен быть наш "Джером".

Моим Джеромом стал он.

Деймон.

— Иди сюда, котенок, давай, — ласкал он во тьме.

— Это он, я уверена! Он пришел!

Первую ночь я не могла спать спокойно. Все тело дрожало, я кричала, вырывая себя из неспокойных снов. Каждый раз, когда я закрывала глаза, была одна и та же картина — кладбище, лес, псих. Я бежала, снова и снова. Падала, ниже и ниже. А затем, он находил меня.

— Нет, Ри, он больше не придет, — и я из последних сил надеюсь, что это действительно так, а не просто слова.

Не было ни минуты без теплых рук мужчины. Деймон обнимал не тело, он обнимал мою душу, закрывал меня от демонов снаружи. Пока я разрывалась в слезах, он прижимал меня к себе, обматывал в теплое одеяло и без устали шептал:

— Я бы забрал всю твою боль, если бы мог. Я бы сделал это, не задумываясь, милая, — и звучало так искренне, что я окончательно потеряла желание держать дистанцию.

Нескончаемые поцелуи были везде: на лбу, на макушке, на запястьях. Руки скользили по моим плечам, разогревая их, перебирали мои запутанные волосы, стирали слезы с щек. Я тянулась к нему так, словно тонула в шторм, захлебываясь своими же страхами.

Его ладонь ложилась мне на затылок, укрывала, как щит, и я наконец позволила себе зарыться лицом в его грудь. Там было тепло. Там не было страха.

— Мы дома, — прошептал он. — Я рядом. Слышишь? Сколько бы ты ни молчала — я всё равно буду здесь, просто знай.

Голос застрял где-то глубоко, слишком уставший, чтобы звучать. Но он и не требовал слов. Он убаюкивающе обвивал меня собой, накатывая сон.

В очередные истеричные пробуждения, он бережно брал мою ладонь и прижимал её к своему сердцу. Сердце билось ровно, спокойно, как будто говорило за него: я жив, ты жива, всё будет.

И в этом ритме я начала дышать снова. Медленно. Неуверенно. Но — дышать.

***

Просторная комната, но мебели мало: кровать, небольшая тумбочка рядом, стол с ноутбуком, стул и шкаф-купе. Шторы не пропускают света, единственный маленький источник — небольшая лампа на столе.

Жмуриться от света не приходится. Он теплый, глаза быстро привыкают к полу-тьме здесь и начинают осматривать помещение подробнее.

Ничего, серьезно, пусто.

Комната, обычная комната с приятный темным интерьером. Незнакомая.

Рука машинально пробирается в волосы, распутывая узелки. Пальцы застревают в спутанных прядях, но я терпеливо продолжаю, не торопясь. Глаза болят, и я уверена, что они опухли и красные от слез, но сейчас это мало волнует. Я не подойду к зеркалу, не стану проверять. Мне не нужно видеть — я и так чувствую. Щёки влажные, кожа натянутая, будто после ожога. Каждый вдох отзывается тяжестью в груди.

Надо встать.

Но так не хочется.

Ноги ватные, я их слабо чувствую. Я вся очень расслаблена и нагружать себя какими-то телодвижениями не хочу. Каждая мысль о движении вызывает отвращение.

Ногам так тепло... одеяло в сером пододеяльнике не имеет веса, но согревает их. Руки лежат сверху, одна ладонь перебинтована. Обо мне позаботились, наверное, я действительно сильно покалечила себя.. Кто-то вымыл, перебинтовал, переодел.

Переодел.

Стоп.

Я не в своей одежде.

Ха. Ха-ха... это шутка?

На мне только белая свободная футболка, которая явно мне велика. Длинная, мягкая, ткань немного шуршит, когда я двигаюсь. Она прикрывает бёдра — чуть-чуть — и это единственное, что между мной и комнатой, кроме нижнего белья.

Футболка пропитана запахом. Парфюм. Я узнаю его сразу. Деймон.

Сердце делает медленный, тяжёлый удар. Как будто не знает — успокоиться или, наоборот, испугаться.

Он меня переодел.

Никто больше не мог.

В голову бьет знакомый аромат. Этот запах — я его слышала. Та свежесть, тот мороз, но уже без табака. Футболка чистая, тогда в чем я была другие два дня?

Меня переодевали не один раз? И всё время переодевал он?

Так иначе — ощущение обнажённости липнет к коже. Странно. Я укутана в одеяло, но внутри голо. Голос внутри будто шепчет: ты же не просила. Но я благодарна за теплую постель, за чистую одежду. Моя наверняка вся испачкана из-за грязи и листьев, крови, может быть. Я не помню точно.

Мне начинать привыкать к этой нестабильности?...

Пальцы сжимают край одеяла, потом медленно разжимают. Всё ещё тяжело двигаться, но тело будто начинает вспоминать, как это — быть в нём.

Я ужасно хочу пить. Уверена, я давно переплюнула пустыню Атакама по сухости, прошу без зависти. Горло саднит. Даже губы кажется, шевелятся с хрустом. Жажда — не просто ощущение, а физическая необходимость.

Выйдя в коридор, кусаю губы на ходу — надо же вернуть как-то чувствительность...

Квартира современная. Просторная, но не слишком — скорее продуманная. В ней нет ничего лишнего, как будто каждый предмет прошёл отбор. Темные оттенки — графит, глубокий серый, чёрный, стальной — создают ощущение уюта, но не домашнего, а собранного, почти сдержанного. Всё аккуратно, ровно, почти стерильно.

Пол — тёплый ламинат цвета мокрого асфальта. Стены гладкие, в некоторых местах — бетонные панели, в других — тёмная матовая краска. Освещение мягкое, точечное: светильники встроены в потолок, давая направленный свет, не режущий глаза.

Гостиная соединена с кухней — зонирование только за счёт барной стойки и разницы в освещении. Здесь я уже была! Оскар чай принес мне, тут же я и устраивала допрос.

— Ты идиот, Вальер. На кой черт тебе голова, если ты думать не умеешь?! — что-то мне подсказывает, что я не одна здесь особа женского пола...

На кухне кто-то стоит. Тень от движений отбрасывается на стену. Мужской силуэт — Оскар, судя по плечам, и женский, с чуть приподнятым подбородком, с руками, которые то взлетают в воздух, то опускаются на бёдра. Я её не знаю.

Но они оба заняты. Меня не заметили.

— Скарлетт, успокойся. Какого хрена ты разоралась? — вздыхает брюнетик.

Я стою тихо, наблюдая, пытаясь решить — идти дальше или спрятаться обратно в тишину комнаты.

— Проснулась? — за рыжеволосой незнакомой и Оскаром оказался сам Деймон. Сам Вальер.

А. Решать не приходится.

По лицу видно: нотации рыжеволосой его уже порядком вымотали. Бровь чуть поднята, уголок губ едва заметно дёргается вниз — он держится, но вот-вот сорвётся.

Я неловко киваю, опуская глаза в пол. Пальцы хватают край футболки, мнут ткань. Куда деть руки — непонятно. Стоять с голыми ногами в центре комнаты — удовольствие сомнительное.

Но он не смотрит на ноги. Не оценивает, не разглядывает. Только на меня. Спасибо...?

Я умру от смущения сейчас.

— Иди сюда, — мягко зовёт. Ни упрёка, ни вопроса. Только тихая просьба, от которой вдруг становится теплее.

Словесная перепалка затихает почти мгновенно — как будто кто-то нажал на паузу.

Оскар и Скарлетт одновременно оборачиваются.

На мне — его футболка, босые ноги, растрёпанные волосы. Я чувствую на себе их взгляды: короткие, но достаточно весомые, чтобы внутри вспыхнуло стыдливо-горячее.

Стыдно? Да.
Неловко? Очень.
Как я вообще выгляжу? Ну...

Смущенно отвожу глаза, опускаю голову и молча обхожу их, чувствуя, как с каждым шагом на меня будто смотрят сильнее. Мужчина сдвигается в сторону, освобождая мне место рядом. Он молчит, но тут же — стягивает с себя чёрную толстовку, оставаясь в футболке. Без суеты, без резких движений. Просто снимает и, не глядя, аккуратно накидывает её мне на ноги. Тёплая ткань ложится мягко, тяжело, сразу прикрывает всё то смущение, что пульсирует внутри.

Жест не требует слов. Это — забота. Спокойная, взрослая, трепетная.

— Оскар, закажи что-нибудь поесть. Больше двух суток без еды была, — кивает в мою сторону.

Ладонь осторожно ложится мне на спину, ближе к лопатке. Не толкает, не тянет — простое обозначение: я рядом. Второй рукой он чуть притягивает меня ближе, не торопя, словно оставляя пространство, если я передумаю. Но я не передумываю. Я поддаюсь. Медленно, нерешительно, но всем телом: прижимаюсь плечом к его боку, позволяю себе вдохнуть его запах — тот самый, что впитался в футболку, что тянет к себе, будто якорь.

На его правой руке — той, что просто лежит рядом, не касаясь меня, — костяшки перемотаны лентой. Белая ткань почти полностью скрывает кожу, но даже сквозь неё проступают тонкие, рваные разводы красного.

Кровь. Недавняя.

Я замечаю это случайно, и всё внутри как будто замирает. Не сразу понимаю, почему так больно смотреть.

Оскар кивает, точно уже знал, что ему придётся этим заняться. Он не оборачивается, не задаёт вопросов. Молча вынимает телефон, но его взгляд проходит по комнате, мельком останавливаясь на Деймоне, как будто и ему нужно что-то сказать, но он держит это в себе.

— Так это ты причина всех проблем?! — рыжая срывается на меня.

Эти слова выплёскиваются с яростью, словно огонь, который давно не мог найти выхода. Она стоит прямо передо мной, её глаза пылают, и я ощущаю каждое её слово как удар.

— Скарлетт, хватит.

Опять разборки.

— Что хватит?! Открой глаза, они же..

— Скарлетт, не устраивает что-то — уходи, я тебя не держу. Ты понимала головой, на что шла, когда соглашалась работать с нами.

Скарлетт стоит, сжав челюсти, её взгляд всё ещё полон гнева, но уже не с таким намерением броситься в атаку. Её плечи напрягаются, она делает шаг назад, и снова взгляд на Деймона — холодный, но уже не такой решительный.

— Я пошла, — наконец, произносит она, без всяких дополнительных слов. Скоро её шаги стихнут, и за дверью снова останется тишина.

Мне пришлось задрать подбородок, чтобы взглянуть на лицо мужчины. Уставший, раздраженный, но держащий себя в руках.

— Прости, мне ужасно жаль, что у вас конфликт из-за меня.

Я тут же опускаю взгляд, стараясь не встретиться с его глазами, потому что в их глубине чувствую нечто большее, чем просто раздражение. Я не хочу быть причиной ссоры. Не хочу быть бременем.

— Ри, не ты причина. Все в порядке, как твое самочувствие? — объятия становятся сильнее, а его нос утыкается в мою макушку.

Мне становится легче, и это не только от его рук, но и от самого его присутствия. Всё внутри меня постепенно успокаивается. Я прижимаюсь к нему ещё ближе, позволяя его теплу и заботе затмить всё, что было до этого. В его объятиях я нахожу укрытие, даже если весь мир вокруг кажется не таким уж безопасным.

— Лучше, — едва шепчу, стараясь выдохнуть, не знаю, насколько я в этом уверена, но в его руках мне верится в это всё больше.

Его нос остаётся уткнутым в мою макушку, а дыхание касается волос — тёплое, ровное, спокойное. Почти убаюкивающее.

— Хочешь поговорить о случившемся?

— Нет.

— Боишься?

— Хочу забыть.

Шаги за дверью. Оскар. Узнаю по лёгкой спешке, будто боится, что опоздал.

— Эм... я заказал. Еда будет минут через двадцать.

Пауза. Такая... неловкая...

— Там была панда. Пирожное. Я взял. Чтобы... не знаю. Вдруг поможет.

Я не отвечаю, но эта "панда" — звучит настолько неуместно, что где-то внутри что-то дрожит. И не от страха.

— Она глупо смотрела, — добавляет он, чуть тише. — Как будто знала, что мир плохой, но всё равно держалась. Типа... "привет, я сахарная и всё ещё здесь".

И вот тогда это случается. Совсем тихо. Сначала — как короткий сбой в дыхании, потом — как звук, которого не должно быть.

Смех.

Мой.

Он вырывается сам собой — короткий, сдавленный, будто забытый. Непривычный. Я сама не верю, что это я.
Деймон замирает. Потом чуть сильнее прижимает меня к себе, не говоря ни слова.

— О, — произносит Оскар, облегчённо. — Вот это я называю успехом. Заслуженная победа пирожного.

Я улыбаюсь. Настояще.

— Пирожного? Может твоя?

Он моргает, будто не сразу понял. Потом усмехается.

— Ну... возможно. У нас с ней был контакт глазами.

— Симпатичная?

— Бесстыдно.

Улыбка растягивается шире, чем вначале. Смех уходит, но тепло остаётся. А мужчина не говорит ни слова, только чуть наклоняется ближе, прижимаясь лбом к моей голове.

До безумия трепетный контакт, из-за которого щеки краснеют, а пульс учащается.

У меня. Такого. Не было.

Ни разу.

Это что-то необъяснимое, нечто, что пробирает до мурашек. Тело отказывается слушаться, я растекаюсь, как лужа. В этом соприкосновении нету ни страсти, ни голода, ни боли.
А что-то другое, неизвестное. Легкое, как прикосновение света и хрупкое, как кристаллы на снежинках.

Он не говорит. И я тоже — не могу. Не хочу.

Слова здесь были бы лишними. Потому что то, что между нами сейчас — оно не про речь. Это про паузу между словами. Про тот миг, когда сердце будто замирает, чтобы услышать: оно не одно.

Наш друг осознает ценность момент и принимает решение выйти на улицу, дождаться курьера там. А мы... мы сидим. Даже на миллиметр не пошевельнулись.

— Деймон.

— М-м..., — тянет он в ответ, чуть отстраняясь. Медленно. Неохотно. Но всё же отпускает.

Я замираю. Поднять глаза? Да ни за что. Я и так ощущаю, как горит лицо. Наверняка, вся алая, до кончиков ушей.

— Ты... сможешь отвезти меня домой? После того как поем?

— Нет, — спокойно отвечает он.

Что?..
Простите?..

Я резко поднимаю голову, забыв о румянце.

— Что значит "нет"?

Слишком резко. Слишком громко после всей этой тишины. Он не отводит взгляда. Не хмурится. Не раздражается. Только смотрит.Медленно, подбирает слова, которые не испугают.

— Это значит, что ты не поедешь туда, где тебе плохо.

— Деймон, это мой дом.

— Нет, Рия. Не сейчас. Тебя нельзя оставлять одну, ты в этом убедилась самостоятельно.

Внутри — сопротивление. Автоматическое. Почти рефлекторное. «Я же умею одна. Всю жизнь одна.», но сейчас этот принцип не работает. Я действительно убедилась, что одной мне быть нельзя, а Каю втягивать — для меня удар под дых.

Я отвожу взгляд. Пальцы сцеплены в замок — чтобы не дрожали.

— И что... куда мне идти? — голос тихий, на грани шепота.

— Никуда.

Как легко ему! Ну да, легче пожать плечами и выкинуть такое, будто каждый день такое говоришь. Что с ним не так?

Мужская рука дотрагивается до моего виска и убирает прилипшую прядь. Ледяные глаза изучают лицо, они мечутся от глаз к щекам, к бровям, к губам. Он втягивает губу и вздыхает.

— Воды?

Что?..

Я не успеваю даже ответить, как он уже встаёт и уходит на кухню. Опять осталась одна с вопросом в голове.

Наблюдаю за ним с места: он сильный, большой. С легкостью открывает ящик, достает стакан, тянется к грифу с водой, а затем стакан наполняется жидкостью.

— Прости, Рия, но тебя я не отпущу, — заявляет он, доставая какой-то контейнер. — Будешь жить здесь, будем держаться вместе, пока всё не решится.

Моя голова всё ещё пытается разобраться, что именно происходит. Что я могу сказать?  Он прав, я действительно в дермовом положении. Куда не сунусь — везде найдут, обязательно попытаются забрать. Зачем я нужна Джейку? Зачем Ваньярсу?

Думаю, остаться с Деймоном хороший вариант. Я смогу найти ответы на свои вопросы, с ним я точно в безопасности, заодно и узнаю о них больше. Может и о мире узнаю больше. Нужно воспринимать это как... а как я должна воспринимать это?

Мужчина перестал возиться вдали. Стакан оказывается перед мной, но сам он не прикасается, не смотрит в упор — просто ставит, будто между прочим.

Контейнер тоже рядом. Видно — тёплый. Пахнет чем-то острым, пряным. Еда. Оскара я не могу ждать, я очень хочу есть..

— Поешь. Потом ляжешь отдохнуть. Усталость — хуже врага, — говорит он буднично, как будто речь идёт не о полном пересмотре моей жизни, а о чём-то вроде: "надень куртку, холодно"

Руки дотрагиваются до теплого пластика и столовых приборов. Крышка открывается с мягким щелчком, и воздух сразу наполняется запахом еды. В контейнере — рис. Тёплый, рассыпчатый, с едва заметным ароматом чеснока. Поверх — кусочки курицы в густом, тёмном соусе. Он пряный, с оттенками сои и чего-то чуть сладкого — может, мёд, может, ананас. Рядом — обжаренные овощи: болгарский перец, морковь, немного брокколи. Всё яркое, но не кричащее. Сбалансированное.

— А ты?..

Жую. Медленно. Потом всё-таки поднимаю взгляд.

Он стоит у стены, чуть в стороне, словно специально оставил пространство между нами. Спина прямая, но не напряжённая. Руки засунуты в карманы брюк, плечи опущены. И усталость. Да, она в нём тоже есть. В том, как чуть опущены веки. В том, как он едва заметно переносит вес с одной ноги на другую.

— Ты ведь тоже устал, — говорю.

Он усмехается одним уголком губ.

— Устал, — соглашается. — Но ты — важнее.

— Не понимаю... — выдыхаю, сбитая с толку.

Аппетит сразу куда-то пропадает. Такие ответы сбивают с ног, а в животе появляется непонятное волнение.

Дистанция между нами сокращается, мужчина оказывается на коленях рядом со мной. Глаза не опускает, лишает ненужной паники. Этот мужчина — полная неизвестность. Я не знаю о нем ничего, но он уже, как я поняла, готов мир сжечь ради меня. Такая важная жертва? Или я единственная, за кем охотятся с таким желанием?

Толстовка съезжает с ног, но он не позволяет ей оголить мои ноги. Вновь бережно укрывает.

Это сбивает с толку.

— Не нужно понимать. Считай меня своим другом и принимай это так, как есть, — доходчиво объясняет, поправляя ворот футболки на мне.

Другом? Слово звучит слишком обыденно для происходящего. Слишком просто, чтобы охватить всё, что он делает. Но, возможно, это и к лучшему.

Если назвать это чем-то большим — страшно. Если не называть никак — теряешь почву. А так... друг. Пусть будет так.

Я киваю. Едва заметно. Почти машинально. Но это всё, что могу сейчас выдать. Потому что внутри — месиво. Он остаётся рядом ещё пару секунд, потом медленно поднимается, не торопясь, без суеты. Кладу рис в рот и медленно пережевываю.

— Деймон..

— М?

Половина. Я осилила лишь половину, остальное не могу. Отодвигаю контейнер и перебираю нитки от бинта на ладони.

— Пожалуйста, я-то отдохнула за эти дни, я спала, а ты... Ты был рядом, всё это время, даже глаз, наверное, не сомкнул, — тараторю, — Пожалуйста, поспи. Хочешь...рядом лягу?...

Что я спросила такого? Он тут же замирает.

Глаза прищуриваются, на лице появляется что-то, чего я не могу сразу прочитать — ни удивление, ни страх, но нечто... личное. Мужчина смотрит на меня дольше, чем нужно, будто не может решиться, и только потом отводит взгляд. Улыбается — не так, как обычно. Без насмешки. Без мягкости. Просто...грустно?

— Нет, Рия, — тихо отвечает он. — Спасибо.

Я хочу спросить "почему", но что-то в его лице удерживает.

— Всё в порядке, — добавляет он после паузы. — Я просто... побуду ещё немного. Потом уйду.

— Уйдёшь? Куда?

Он качает головой.

— Дела. — бросает неохотно, взгляд будто цепляется за стены, за пол, за что угодно, лишь бы не за меня. — Это недалеко.

Не верю. Не потому что он лжёт, а потому что в голосе — другое. Он уходит не за делами. Он уходит, чтобы не остаться. Молчание становится вязким, как туман. Тело замирает, словно боюсь пошевелиться и спугнуть... что? Ответ? Признание?

Скорее всего он догадался, что я не очень верю в его сказку, поэтому неохотно продолжает:

— Оскар останется с тобой. Всё будет хорошо. Просто... мне нужно пространство.

Пространство? Я все же приношу неудобства.

— Ты злишься?

Он удивлён. Поднимает брови, качает головой.

— Нет, конечно нет, милая.

Он собирается что-то добавить, но не находит слов. Губы сжимаются, челюсть напрягается. Откуда это чувство?... Кажется, он не просто "не может", он боится. Голос его меняется — чуть мягче, чуть теплее, но осторожный:

— Знаешь... — он делает шаг в сторону, отводит взгляд, — я правда надеюсь, что тебе понравится панда.

Пауза.

— Какая панда?

— Та, которую Оскар заказал. Пирожное. С ушами, глазами и, возможно, травмой после доставки.

Я смотрю на него, моргаю. Настолько резко он ушёл от темы, что я даже не сразу понимаю, как реагировать. Но что-то в этом — трогает.
Он делает вид, будто ничего не было. Будто не было моих слов, его замирания, тени боли в голосе.

— А если она не понравится? — спрашиваю, едва слышно.

— Тогда устроим ей суд. С участием тебя, меня и Оскара.

— Бедная панда.

— Она знала, на что шла, — хмыкает он. — Боевой десант. Вылетела с миссией: вытянуть одну упрямую девчонку обратно в реальность.

Я опускаю взгляд, прячу усмешку. Сердце уже не так сжимается. Всё ещё тревожно, но рядом с ним — не больно.

Он кивает в сторону двери:

— Оскар вот-вот будет. Думаю, он устроит торжественную церемонию вручения сладкого спасателя.

Шаги за дверью прерывают тишину.

Он поворачивает голову, выпрямляется. Спокойный, собранный. В несколько шагов добирается до двери и открывает. Стук пакета о пол. Голос:

— Ну вот, — врывается Оскар. — Миссия "Панда и компания" выполнена. Одну секунду, сейчас всё достану.

Я слышу шелест пакетов, запах тёплой еды почти мгновенно заполняет комнату. Острый, пряный, с лёгким оттенком сладости. Что-то с кунжутом. Что-то с корицей. Что-то, что пахнет уютом.

— А вот и она, — говорит Оскар, вытаскивая маленькую коробку и держит её на вытянутых руках, будто это реликвия. — Сахарная героиня. Встречайте: Панда.

Коробка открывается с театральным шорохом. Внутри — пирожное. Действительно в форме панды. Немного перекосилось в пути: глаз один выше, второй слегка съехал, ушко помялось. Но именно это и делает её... смешной.

— Ну, — Оскар поворачивается ко мне. — Она немного пострадала в бою, но не сдалась. Смотри, какая держится. Только попробуй сказать, что не милая — она обидится.

Я улыбаюсь, прижав ладони к лицу, чтобы спрятать румянец — панда легко дотянулась до моей души.

— Вот и отлично, — говорит он, раскладывая еду. — А теперь, мисс, по инструкции: сладкое — в финале. Сперва нормальная еда, потом геройский десерт.

— Я уже ела! Деймон достал мне рис с курицей, — киваю в сторону контейнера.

Оскар садится рядом, болтая что-то про курьера, который перепутал подъезды, и как он бежал, как в кино — через кусты, с пирожным наперевес. Я теряю счет времени, Оскар настоящий болтун! Умеет разрядить обстановку.

Очередная шутка, за ним волна смеха, а Деймона рядом больше нет. Он ушёл незаметно. Не сказал ни слова. Не прервал момент. Просто... растворился. Он дал мне возможность смеяться, не мешая.

Оскар краем глаза смотрит в сторону двери, где недавно стоял тот, кто ушёл. Усмехается одними губами, без радости:

— Он... так всегда. К ночи уходит.

— Куда?

Парниша пожимает плечами и берёт в рот кусочек еды, у нас это обычный разговор и вопрос не требует ответа. Молчит пару секунд, потом бросает мимоходом:

— Ему нужно. Не лезь, ладно?

Он избегает контакта, прячет глаза в еде или в стену, но я понимаю — он что-то знает. Только говорить не собирается. Или не имеет права. Или... боится, что я спрошу дальше.

Думаю, это некрасиво лезть туда, куда меня не просят. Если Деймон захочет — он сам найдет время и расскажет мне, доверится.

— Расскажешь мне про вас? Не об этой ситуации, а просто?
— Про нас?.. — переспрашивает он, будто проверяя, правильно ли услышал. — Это длинная история. И не всё в ней моё.

Он ерошит волосы, криво усмехаясь, и делает ещё глоток воды, чтобы выиграть себе секунду.

— Мы... не из тех, кто нашёл друг друга на светлой стороне жизни, если ты об этом. Скорее наоборот. Понимаешь, иногда ты не выбираешь семью — она выбирает тебя, даже если сначала ты хочешь от неё сбежать. — Тишина,  пальцы на столе стучат по крышке пластиковой коробки — ритмично, почти нервно. Затем поднимает взгляд, продолжая:  — Деймон... Он другой. Типа, у него внутри — что-то всегда горит. И ты можешь либо встать рядом, греясь, либо сгореть. Я выбрал первое. Наверное, потому что он никогда не просил ничего, но всегда был там, когда нужно.

Я заметила, что они оба предпочитают не говорить напрямую. Пока не накосячат — до последнего будут избегать прямых ответов. Это напрягает. Очень. Я не привыкла к такому... туману. Но с другой стороны — они же не обязаны. Не обязаны сразу отвечать. Или доверять. Наверное, это нужно заслужить. Или дождаться.

— Семья? У тебя есть родные?

Оскар усмехается — коротко, почти беззвучно. Пальцы прекращают стучать по коробке. Он поворачивает голову в сторону, будто что-то вспомнил, и в этот момент его лицо становится другим — тише, старше, может, даже горьче.

— Были, — говорит просто. — Давно. Теперь — нет.

Пауза затягивается. Он не уходит в драму, не давит, не разворачивает воспоминания — только сидит молча, покусывая край губы. Потом чуть пожимает плечами и выдавливает:

— Ты не первый человек, кто у нас спрашивает про "семью". Обычно после этого вопросов становится меньше.

Он поднимает на меня взгляд. Тёплый, без упрёка, но уставший.

— Мы правда семья. Просто не такая, как в фильмах. Без фоток на холодильнике. Без воскресных обедов. Зато с верностью. И с долгом. И с выбором, который каждый из нас сделал — остаться.

— А у Деймона?

— Не, Деймону в лотерее "счастливая семья" не повезло. Там — всё закончилось давно и плохо.

Плохо? Что-то случилось...

— Не проси его рассказывать. Если сам захочет — расскажет. Но... это не те вещи, с которых начинают доверие. Это те, которые проверяют, останешься ты или уйдёшь.

Я замечаю, как Оскар откидывается на спинку стула, будто груз с плеч сполз. Не потому что рассказал — он и не сказал многого, а потому что слушатель рядом понял больше, чем было сказано.

— Кая волнуется, — вдруг вспоминаю я. — Ей можно... сказать, что я в порядке?

— Уже сказал, — отвечает он, — коротко. Без деталей. Но она знает, что ты жива. И что ты не одна.

Я киваю. Пальцы медленно сжимаются в кулак. Почему-то хочется запомнить это ощущение — будто я снова на поверхности после долгого пребывания под водой.

— И даже не кричала? Вряд ли она смирилась, что меня забрали неизвестные мужчины...

— Кричала. Громко. Угрожала, что придёт за тобой сама, если мы не вернём. Сказала, что знает, где искать. Что мы все — идиоты, если думаем, будто она отступит.

Он замолкает на секунду, прищурившись, будто вспоминая:

— Если честно... Она нас тогда немного напугала.

Я хмыкаю. Да, Кая та еще история, просто так не уходит. Удивительно, что в меня еще не разыскивают.

— Оскар, ты тоже с ним живешь?

Парень пожимает плечами, убирая остатки еды со стола. Оттирает соус, приводит все в порядок и божественный вид.

— Нет, просто иногда ночую.

— А ты...раз я живу теперь здесь, ты сможешь мне показать местность? Не против прогулки?

Оскар, закончив с уборкой, смотрит на меня с легким удивлением, но в его взгляде есть что-то приятное и небрежное.

— Прогулка? Конечно, можно. Это не проблема. Я знаю пару мест, которые тебе могут понравиться.

Он поднимается, потягиваясь, и добавляет, стараясь не рассмеяться:

— Только предупреждаю, не рассчитывай на экскурсовода. Я скорее в своем ритме, но за компанию всегда рад!