Невозможное.

Как же тошно сидеть за этим столом, не забывая натягивать улыбку на лицо. Это место отвратительно, куда не посмотри — везде сплывают детские воспоминания. У маленькой меня не было времени на счастливые дни. В этом доме я оставалась в основном с матерью, пока папа был на работе и отдыхал с любовницей. Каждый день был как пытка:

— Почему ты еще не проснулась? Дел мало? — утро никогда не было добрым, если меня будил не папа.
— Прости, мамуль, я встаю, сейчас все сделаю!

А дальше одно и то же: убрать дом, постирать, погладить, угодить ее прихотям и уйти в комнату, не высовываться. Не всегда так было, но как только папа стал чаще задерживают  — тем лучше она осознавала, что он явно не один. И с того момента... всё изменилось. Синяки перестали быть случайностью, а волосы обрезали на зло, чтобы «не быть похожей на неё».

Я тогда не понимала, что именно я сделала не так. Почему она смотрит на меня с таким отвращением, будто я — не ребёнок, а её позор. Я старалась, пыталась угодить во всем, мечтала получать хоть капельку любви.

И я получала.

Но не любовь — фальшивку. Все объятия, все поцелуи, все ласковые слова, всё внимание всегда были только тогда, когда мы проводили время вместе. Мама, папа и я. Такие дни действительно становились красочными и наполненными детским смехом. С моего лица не сходила улыбка, а тело не страдало от синяков. Утро начиналось со смеха отца, с блинов мамы и аромата кофе с кухни, а ночь не казалась такой страшной и зловещей. Наоборот — утешающей и мягкой. Папа лежал рядом, укутывая меня в одеяло, гладил по голове, и именно в такие моменты все сказки про принцесс становились реальностью. Не было никаких страшных драконов, ведьм и злодеев.

Всё плохое будто растворялось за стенами дома, а я — становилась обычной девочкой. Той, которую любят. Той, которую берегут.
В такие ночи я позволяла себе мечтать.
О том, как стану взрослой и всё изменю.
О том, как однажды мы всегда будем втроём. Без криков. Без слёз. Без боли. Но утро, как правило, приносило реальность. И если папа первым уходил из дома, волшебство исчезало с закрытием двери.
Мамины руки, ещё вчера гладившие мои волосы, теперь сжимали их с яростью. Голос, вчера шептавший, что я «мамина радость», сегодня плевался словами, будто я — проклятие.

И я снова старалась. Молча. Со слезами в подушку. Всё надеясь, что, может быть, если я буду хорошей — волшебство вернётся.

Но с каждым днем становилось хуже и хуже. Папа перестал меня спасать, хотя и сам не знал о кошмарах, что творятся в его отсутствие. Был момент, когда он заподозрил Марианну:

— Марианна, что это? — папина рука мягко обнимала меня за плечи. Он аккуратно задрал рукава розовой кофты и приподнял мои руки, указывая на синяки от локтя.

Мама не растерялась и лишь отвернулась к кухонному шкафчику, где обычно стоял небольшой чемоданчик с лекарствами. Наша мини-аптечка.

— У Рии был первый день в садике, но ребята с ней не поладили. Подрались. — она достала какую-то мазь и направилась ко мне. — Рия, солнышко, подойди к маме, я помажу тебе синяки.

Холодная мазь бережно наносилась на темные круги, а я лишь смотрела в пол. Смотреть ей в глаза было страшно, даже запрещено.

— Рия в садик больше не пойдет. Я не позволю, чтобы мою дочь кто-то обижал. — Это было не предложение, это был указ.

Врала мать умело. Слишком умело.
А папа... папа просто кивнул, не глядя ей в глаза, будто и сам боялся в них заглянуть. Наверное, догадывался. Но, как и я, надеялся, что если не смотреть — то не существует. В тот день он отвёз меня в парк, купил мороженое и держал за руку крепко. Так крепко, что ни один монстр не выходил из тени.

— Никому не позволяй тебя обижать, ладно, котёнок? — сказал он, глядя вдаль, будто не мне.

А я кивнула. Как же хотелось тогда закричать: «Папа, ты уже позволяешь!»

Но не смогла.

Я была хорошей девочкой. Молчащей. Удобной. Послушной. Синяки — это ерунда. Волосы отрастут. Хуже было другое: когда мать гладила меня по голове на глазах у отца, и я знала, что это не ласка — это спектакль. Для него. И если я испорчу его — заплачу ночью.

Воспитания сжирают меня. Кожа на предплечье всё еще жжет от хватки, я отчетливо ощущаю ее руки на себе. Но вытягивает меня мужской голос:

— Рия, а чего ты к нам так поздно заглянула? — спрашивает Кален, ставя кружку чая перед мной.

Пар бьет в лицо, я прочищаю горло и натягиваю улыбку, чтобы скрыть свой страх и не казаться уязвимой. С выдохом стараюсь избавиться от навязчивых мыслей, прежде чем заговорить.

— Извините, правда не хотела портить ваш вечер. Проходила мимо, вот и захотела зайти, проведать. Соскучилась по маме.

Мужчина заинтересованно кивает. Я успеваю рассмотреть его: высокий, статный, сдержанный — у него тот тип внешности, где возраст не отнимает, а только прибавляет веса. На вид ему далеко за сорок: кожа немного загорелая, с лёгкими морщинами у глаз и в уголках губ, словно он чаще улыбался в прошлом, чем теперь. Костюм тёмного оттенка сидит идеально, подчёркивая его широкие плечи и прямую осанку. Пиджак расстёгнут, галстук уже снят, но всё равно чувствуется — он привык держать себя строго. Даже дома. Каштановые волосы с примесью серебра у висков аккуратно зачёсаны назад, пара прядей выбилась, но он не обращает внимания. Часы на запястье — дорогие, но с поцарапанным ремешком, как будто они с ним уже много лет. Глаза — серые, чуть усталые, но внимательные. Он смотрит не поверх тебя, а в самую суть, как человек, умеющий читать между строк. В его взгляде нет мягкости, но есть уважение. И что-то ещё... почти отцовское, но осторожное.

Вывод: два сапога пара. Они подходят друг другу.

— Я так понимаю, вы редко поддерживаете связь? — не очень понимаю к кому конкретно он обращается. Но, поймав молчание матери, решаю ответить за нее.
— Да, мы редко общаемся. Понимаете, я учусь и свободного времени все никак найти не могу. А у мамы свои дела, вот и не можем состыковаться.

Я горжусь собой за то, как хорошо это звучит. Кажется, это достаточно правдоподобно, чтобы не вызвать подозрений. И действительно — Марианна не возражает. Только, едва ли заметно, она сжимает зубы, когда слышит моё объяснение. Но Кален, как будто не замечая этого, просто кивает, и я чувствую, как его взгляд становится чуть мягче.

— Да, понимаю. Время — оно такое, всегда ускользает, — отвечает он, и в его голосе звучит искренность, пусть и скрытая за слоями сдержанности.
Он верит.

На это место без слёз не взглянешь. Каждое движение, каждое воспоминание тут же взрывается в голове яркими картинками. Мама с отцом в этом доме — всё в прошлом, но всё так ярко, что не могу отпустить. Мысли бегут, но они не уводят меня от этого ужаса, не дают встать и уйти. Держусь из последних сил, но не могу справиться. Слишком тяжело. Слишком много. Чувствую, как в груди зажимается что-то холодное, как будто изнутри что-то сжалось до предела. Я не могу поверить, что снова здесь.

— Нет, спасибо. Ужинать не буду, — еле выдавливаю эти слова. Руки сжимаются, а улыбка натягивается, как хрупкая маска, не выдерживающая ни одного движения.

Не могу смотреть на стол, на то, как Кален и Марианна продолжают есть. Это их нормальный вечер. Но для меня всё слишком другое. Я закрываю глаза и стараюсь не дать себе взорваться.

Нужно потерпеть, Рия. Чуть-чуть и ты уйдешь, не вернешься. Это был последний раз, когда ты проявила слабость.

Остаток их семейного ужина я слушаю их истории, о себе молчу. Вижу, как Кален с лёгкостью делится чем-то простым, тёплым, как их разговоры звучат легко, а смех — беззаботно. Я же остаюсь тенью, частью этой сцены, но не живым человеком в ней. Играю роль счастливой дочери, как и приказала мать. Молчу, киваю, улыбаюсь. Всё как положено. Вроде бы не тяжело — это просто игра. Но каждый смех, каждая история о том, как всё в порядке, пробивает мне сердце, и с каждым словом становится всё труднее не выдать себя. Я куплена, как вещь, и самое страшное — я знаю, что она права. Купила меня за деньги, и аж самой противно.

Я замечаю, как её взгляд скользит по мне — нет, не с интересом, а с тем самым холодным отсутствием любви, которое она так искусно маскирует за заботой. Это не просто неприятно. Это ломает. Нет, я уже не пытаюсь заслужить ее любовь. Еще в 6 лет перестала надеятся на это, когда отец раз и навсегда покинул эти стены.

Время тянулось слишком медленно, пожирало меня изнутри. Они точно энергетические вампиры, высосали все из меня. Я настолько вымотана, что еле плетусь на задний двор, слыша мамины шаги впереди. Они резкие и быстрые, как всегда, будто ей не терпится избавиться от меня.

Мы выходим в сад, в мой любимый. Вроде бы он всё такой же, как и был, но сейчас кажется чужим, заброшенным. Я всё равно стараюсь вспомнить, каким он был, когда мне было пять, когда я могла бегать по этому месту, не думая о том, что будет через час или день. Будучи малышкой, я всегда сбегала сюда, будто этот сад был моей крепостью. Обычно мать меня не находила. Я умело пряталась за кустами возле садовых деревьев, ощущая себя невидимой, скрытой от всего, что происходило в доме. Здесь я могла дышать. Здесь я была не ребёнком, не жертвой. Просто Рия. Я притворялась, что всё ещё могу почувствовать эту свободу, но сейчас она кажется мне такой далёкой. Всё вокруг слишком тихо, слишком стерильно. Пальцы сами собой тянутся к старому дереву, на котором я когда-то оставляла метки, а затем проводила целые часы, сидя на коряге, мечтая о другом мире.

Ужасный ветер заставляет меня обнять саму себя же, заставляет давать себе тепло. Марианна поворачивается ко мне и скрещивает руки на груди. Много времени не требуется, чтобы понять, что она тоже устала. Не от вечера, от меня. Я ожидаю от нее очередную россыпь оскорблений, пощечины, но женщина просто выбивает меня из колеи:

— Спасибо.

...

"Спасибо" ?

Я замираю, не зная, как реагировать. Её слова звучат как холодный удар, но вместо боли я чувствую только пустоту. Этот момент не вызывает в моей душе ни возмущения, ни облегчения. Я просто стою, как выжженная земля, и ничего не чувствую.

— Спасибо, — она повторяет, и в её голосе нет ни чувства вины, ни сожаления. Это не извинение. Это не признание. Это просто... слово, которое должно было что-то значить, но не означает ничего. Я не понимаю, как на него реагировать, потому что ничего не чувствую. Единственное на что я способна — отвести взгляд, всматриваясь в темноту сада.

Её лицо остаётся спокойным, и я начинаю понимать, что больше не жду от неё ничего. В этот момент я осознаю, что между нами больше нет ничего. Ни любви, ни ненависти. Есть только пустота, от которой невозможно уйти.

Как я бы не хотела верить в это, но я знаю, что ей всё равно. Как мне всё равно.

— Кален очень важен для меня. Это мужчина, которого я действительно люблю и не хочу терять. Спасибо, что не стала мстить или как-то пытаться испортить этот вечер. За это спасибо.

Я тяжело выдыхаю и прохожусь рукой по волосам. Голова ужасно раскалывается от боли. Плечи опускаются и вновь восстанавливаю зрительный контакт.

— Мне нужно другое "спасибо". Я за ним и пришла.
— Сколько? — она не колеблется, словно я прошу о какой-то мелочи.

Сколько? Я не знаю. Сколько можно? Сколько она вообще может дать? Это не просто деньги. Это последний шаг в пропасть, к которой я иду. Я даже не знаю, зачем мне это. Не хочу осознавать, как я дошла до этого момента, но теперь я тут.

— Миллион.

Слово вырывается как исповедь. Оно не несёт в себе ни страха, ни надежды. Просто факт. Я уже не думаю, что будет дальше.

— Стоит спрашивать, зачем тебе такие деньги?

Я кидаю взгляд, полный пустоты. Это не вопрос, это констатация.

— Нет. — Я не вижу смысла ей что-то объяснять, я больше не вернусь сюда.

Она вздыхает и осматривает свой особняк позади меня. Кален вышел на крыльцо, откуда наблюдает за нами. За своей любимой женщиной.

Папа был счастлив, хотя бы немного. Да, изменял Марианне, но оказался счастливым, его я люблю. Марианна страдала по нему, заставляла страдать и меня, но сейчас встретила своего мужчину и тоже счастлива. Пусть. Лишь бы меня не трогала. Я не имею право жить одна, я несовершеннолетняя, но и она не хочет видеть меня. Решит любые вопросы с полицией, с органами опеки, лишь бы меня на пороге не видеть. Да и я сама не сунусь.

— Я отправлю к тебе завтра водителя. Отдаст деньги наличными, ладно?
— Не блефуешь?
— Нет, — она отвечает, но её голос всё равно звучит так уверенно, будто вся эта ситуация для неё — просто ещё одна мелочь. — Завтра всё будет готово. Не переживай.

Я вижу, как она поворачивается и идёт в сторону дома, её силуэт растворяется в темноте. Кален остаётся на месте, но его взгляд скользит мимо меня, не задерживаясь. Он, кажется, вообще не обращает внимания на происходящее, как будто я — не больше чем ещё одна тень в этом доме.

Молча стою, ощущая, как всё внутри меня тяжелеет. Пустота, которая наполняет меня, становится болезненной. Я не могу больше смотреть на этот дом, на эту жизнь, которая чужда мне, не могу думать о том, что будет дальше. Не могу поверить, что это произошло. Моя последняя связь с ними оборвана, но что я чувствую? Отпустила ли я их? Или это просто ещё одна игра, в которую я продолжаю участвовать, даже если они не знают, что я уже давно сбилась с пути?

— Домой... — шепчу я, поднимая голову на звездное небо.

Звезды над головой кажутся такими далекими, такими чуждыми. Они холодны и безразличны. Всё, что я искала, теперь так же далеко, как и они. Всё, что я когда-то называла домом, теперь не имеет смысла. Я стою здесь, на этом пороге, без цели, без пути. "Дом". Могу ли я считать своим домом место, где я живу? Раньше, моим домом была Кая, но как теперь к ней относиться после случившегося? Где гарантия того, что она не воткнет меня нож в спину? Корпус поворачивается и идет в сторону пустой дороги, звезды по-прежнему смотрят на меня, как незнакомцы, не зная, кто я и что мне нужно.

Те же переулки, те же улицы. Я прохожу мимо них уже в который раз. Нет, я не иду, я плетусь. Уставшая, опустошенная. Живого во мне словно ничего и нет. Почему я не могу отдыхать и беситься, как мои ровесники? У них все легко: учеба, дом, тусовки и гулянки. Отношения, любовь. А у меня что? В мои семнадцать у меня проблемы хуже людей за тридцать. Я чувствую, как меня постепенно поглощает эта пустота, как будто всё, что могло бы стать частью моей жизни, уже унесло меня куда-то в бездну. Я не знаю, что такое беззаботность, что такое просто быть молодым и радоваться, когда утром просыпаешься. Я даже не понимаю, почему все другие такие легкие, такие свободные. Они улыбаются, смеются, устраивают вечеринки, а я... Я должна разбираться с вещами, которые не должны быть моими проблемами в таком возрасте. Я не знаю, каково это — просто быть подростком, не несущим на себе тяжесть всех этих фальшивых слов, обид и боли.

Почему я не могу быть как они? Почему мне все так тяжело дается? Почему я должна быть взрослой так рано?

Мои шаги становятся всё более медленными, как будто земля под ногами утягивает меня всё глубже. Чем дольше я думаю, тем тяжелее становится, и я с каждым шагом теряю что-то важное.

Минуя магазины и милых парочек, в перемешку с прохожими, я подхожу к подъезду. Час казался вечностью. Каждый шаг отдавался в теле усталостью, будто сама улица пыталась удержать меня, не давая уйти. В моих глазах всё расплывается, а сердце тяжело бьется в груди, не в силах сдерживать этот шум внутри.

Дверь, подъезд, лифт, дверь квартиры. Я знаю, что Кая сидит там, ведь я убежала без ключей. Ручка двери поддается и дверь открывается с знакомым щелчком. Тихо закрыв дверь за собой, я ступаю в прихожую. Где-то в глубине, возможно, ещё осталась надежда, что всё это лишь временная буря. Но я не могу уйти от мысли, что именно в этой квартире все кажется чужим.

Кая выбегает в коридор. Дрожит. Переживает.

— Рия! Ри! Куда же ты убежала! Звонки игнорируешь, на смс-ки не отвечаешь. Где ты была? Ты цела? Всё хорошо? — Подруга заваливает вопросами, отчего я ежусь.

Лениво вытягиваю ноги из обуви и кладу телефон на тумбочку, заметив пропущенные. Действительно, двенадцать пропущенных вызовов. Я была так увлечена семейным ужином, что вовсе не заметила ее звонки. Устало выдыхаю и плетусь в спальню мимо нее.

— Кая, я устала. Хочешь — иди домой, сегодня разговаривать я ненамеренна.

Кая стоит на месте, не пытаясь больше меня остановить. Я чувствую её взгляд в спину, тяжёлый, полный заботы и разочарования, но не оборачиваюсь. Её молчание тяжело тянется за мной, как невидимая нить, которая связывает нас, несмотря на то, что я так отчаянно пытаюсь оторваться.

Я захожу в спальню, закрываю дверь и опираюсь на неё. Моё тело будто потеряло все силы. С трудом снимаю с себя одежду, бросая её на стул, накидываю на себя футболку и подхожу к окну. Вижу город, освещённый огнями, но всё это кажется таким чуждым, как будто я смотрю на мир через стекло. Всё кажется слишком далёким и неважным. Мои мысли — хаос, и я не могу найти способ их упорядочить.

Я слышу, как Кая тихо стучит в дверь. Я не двигаюсь. Знаю, что она хочет поговорить. Но что я скажу ей? Что она будет чувствовать? И что я буду чувствовать? Я не знаю.

Её шаги всё ближе, но я не открываю.

— Ри... — её голос едва слышен через дверь. — Пожалуйста, открой. Ты ведь не можешь просто так уйти от всего.

Она не понимает. Я не могу объяснить. Я не могу больше быть сильной для неё. И для себя тоже.

— Я не могу, Кая, — говорю я тихо, почти шепотом. — Я не могу ничего сейчас объяснить. Мне нужно время. Просто... оставь меня в покое.

Долгая тишина. Всё внутри меня сжимается, как будто вся боль, вся усталость — это не просто физическое состояние, а часть меня, которая не может исчезнуть. Я присаживаюсь на кровать и закрываю глаза. Пытаюсь не думать о том, что было, не думать о том, что ещё предстоит.

Дверь приоткрывается, впуская полоску света в комнату. Я оглядываюсь на нее.

— Я знаю, ты боишься меня сейчас. Считаешь, что я тебя предала... ты сказала, что поговорим об этом позже — хорошо, но позволь мне сейчас лечь рядом и уснуть с тобой в обнимку? Наши любимые объятия...

Она правду сказала. Я боюсь её сейчас. Боюсь, что всё, что между нами было, может просто исчезнуть. Боюсь, что я не смогу простить её за молчание, за всё, что скрывала от меня. Но в то же время я хочу чувствовать её рядом. Хочу забыть, хотя бы на мгновение, обиды, страхи и боль, которые сжимаются внутри.

Я не двигаюсь. Просто смотрю на неё. Она не может читать меня, но я чувствую, как её сердце бьётся в этом слабом жесте, в её тихом, почти неслышном голосе. И она снова повторяет:

— Позволь мне просто быть рядом с тобой, Ри. Пожалуйста.

Моя рука на кровати сжимается в кулак, но я не могу взять себя в руки. Не могу. Внутри всё кричит, но что-то в её словах заставляет меня не двигаться, не отвечать. Я не знаю, что сказать, не знаю, как быть. Я открываю рот, но ничего не выходит. Не знаю, что сделать с этим моментом, с её просьбой. С тем, что мы всё равно остались привязанными друг к другу, несмотря на всё.

— Мгм... — это было так тихо, так жалко, что от стыда и усталости я отвожу взгляд в пол.

Кая тут же сокращает расстояние между нами и льнется обнять меня. Я чувствую, как её руки обвивают меня, но не могу позволить себе расслабиться. В груди будто кто-то сдавливает железной хваткой, и я не могу выдохнуть. Её объятия — слишком тесные, слишком тёплые, чтобы я могла их принять без чувства вины, без внутреннего осуждения. Я заставляю себя не сжать плечи, не отстраниться, но внутри что-то пронзается.

— Прости, — её голос тихий, как будто она боится, что может разрушить даже тишину.

Я не отвечаю. Не знаю, что сказать. Прости? Я сама не знаю, что чувствую. Больно, и, кажется, с каждым её словом боль усиливается. Молчание тянется, и в нём вся тяжесть того, что между нами.

Она всё ещё держит меня, её руки тянутся ко мне, но я не могу ответить тем же. Возможно, она думает, что всё будет, как прежде, что мы снова будем рядом, как раньше. Но я вряд ли могу позволить себе это. Не теперь. Не после всего, что случилось. Хотя бы не сейчас...