Невозможное.

*Рия

— Что?

Мне не хватает слов, чтобы выразить всю злость и счастье одновременно.

— Слушай, я знаю, звучит дико, неправдоподобно, но так и есть. Есть, так скажем, люди, с которыми нам лучше не контактировать. Понимаешь? Ри, солнце, скажи,что понимаешь..

Да ни черта я не понимаю. Представьте ситуацию: к вам приходит ваша подруга и говорит о том, что никакого долга нет и никто вас не разыскивает, а думать о своих карателях не стоит. И нет, я ни капли не преувеличиваю, она так и говорила:

"— Помнишь мы просматривали камеры? — напрягла меня Кая.
— Конечно помню, ты что-то нашла? Смогла пробить их?! — обрадовалась я.
— Ну...."

"Ну". Вот это вот "ну" означало следующее:

"— Дело в том, что одного из них я, оказывается, знала лично. Назначив встречу, мы обговорили всю ситуацию и он успокоил меня тем, что деньги ему не нужны."

Это всё. Серьезно всё. Очень сжато, никаких деталей, никаких подробностей, ничего за что можно было бы зацепиться. Как будто я должна просто поверить. Просто выдохнуть, расправить плечи и шагнуть в новую жизнь, где нет угроз, долгов и страхов. Но знаете, что самое ужасное? Я хочу верить. До судорог в пальцах, до спазма в животе. Потому что если не верить, то останется только паника. А я устала. Устала от постоянного дрожания под кожей, от настороженного взгляда на каждого прохожего, от того, что даже во сне не могу по-настоящему уснуть. Или наоборот — заснуть и не проснуться.

— Кая, — выдыхаю я, пытаясь держаться спокойно. — А кто он? Этот "один из них"? Почему ты не сказала сразу?

Она опускает взгляд. Пальцы теребят край рукава, словно это ткань виновата в её молчании.

— Я не могу сказать. Не сейчас.
— Почему? — мне становится холодно. До костей. Она могла всё это время знать и скрывать от меня. Разве я могу доверять ей после того, как меня чуть не убили? А если это она специально в тот вечер отключилась и не давала никаких сигналов? — Так ты всё это время знала? — шепчу я. — И просто молчала?

С каждым словом что-то трескается, словно лед. Крошечные льдинки, как стекла, разрезают плоть и душу, а холод обжигает.

— Не всё. — Она делает шаг ко мне. — Ри, я искала выход. Я пыталась всё понять, выяснить. Он мне помог. Правда. Он... он не такой, как они. Он вытащил меня. А теперь — и тебя.

Вытащил.

Слово, которое звучит как приговор. Потому что если он нас "вытащил", значит, мы всё-таки были внутри. Глубоко. Там, где нет света.

— Они? — я цепляюсь за каждое слово, не отводя взгляд от подруги. А она наоборот, ее словно ударили и она осознала, что ляпнула лишнее. — Кто «Они»?

Я не смею прервать зрительный контакт, чувствуя, как сжимаются ладони. Всё внутри будто кричит: не верь, не доверяй, не отпускай страх, он держит тебя живой.

Кая молчит. Скрывает информацию. И что мне с этим делать? Смириться? Забыть? Что я должна сделать.

— Что я должна сделать? — повторяю вслух, больше себе, чем ей. — Притвориться, что ничего не было? Что ты не знала, не молчала, не держала это от меня, пока я задыхалась в страхе?

Кая открывает рот, чтобы что-то сказать, но я поднимаю руку, прерывая её.

— Нет, не надо. Просто... не сейчас.

Горло сжимает. Мне хочется кричать. Или бить. Или обнять её. Но я стою, закованная в ледяной кокон, внутри которого бурлит всё, что я так долго прятала — боль, разочарование, недоверие.

— Ты говоришь, он тебя вытащил, — медленно говорю я. — А ты уверена, что не просто заманил поглубже? Что то, что он сказал тебе, — не часть игры?

Кая моргает, и по щеке стекает слеза. Одна. И это выбивает почву из-под ног.

— Значит, ты считаешь, что я слабая? — спрашиваю тихо.
— Я считаю, что ты живая, — почти шепчет она. — И я хотела, чтобы ты осталась такой.

Ком в горле. Глаза жжёт. Но я сдерживаюсь. Если сейчас заплачу — всё. Больше не смогу собраться.

— Я не могу, Кая, — произношу глухо. — Я не могу поверить, пока не услышу это от него. Лично.

Она молчит.

— Ри, я не могу. Нет.

Ого, кажется кто-то хочет усидеть на двух стульях? Кая поднимает на меня глаза. Уставшие. Покрасневшие. Но я не собираюсь сейчас жалеть её. Она хочет и спасти меня, и быть на стороне моего карателя. И знаете, это даже не предательство. Это хуже. Это — предательство, завернутое в заботу, обёрнутое в тепло, с наивной надеждой, что я не замечу, кого она прикрывает на самом деле.

— Ты ведь всё это время знала, кто он, да? — спрашиваю тихо, сдержанно. — Не просто «одного из них», не просто лицо на камерах. Ты знала. Всё это время. Пока я сходила с ума. Пока не могла дышать. Пока боялась, что мне перережут горло, если я сверну не туда.

Кая опускает глаза. Опять.

— Посмотри на меня, — отчеканиваю я. — Посмотри в глаза и скажи, что ты ни разу не думала, что он может быть виновен. Ну же!

Молчание. Противное, растянутое, будто вязкая грязь под ногами. В ней тонет доверие, в ней тонет всё, что между нами было.

— Я... — она выдыхает. — Я просто хотела, чтобы всё закончилось. Чтобы ты могла жить.
— А он? — в голосе прорывается злость. — Он что, волшебник? Щёлкнул пальцами — и долга нет? Или ты пообещала ему что-то взамен?

Её дыхание сбивается. Я вижу это. Она бледнеет. И я понимаю — попала. Обе попали. А ведь я до последнего не хотела ничего ей говорить, не хотела ее втягивать, а вышло в миллионы раз хуже.

— О, чёрт... — отступаю на шаг. — Ты... ты пообещала. Кая. Что ты сделала?

Она смотрит на меня. Губы дрожат.

— То, что должна была. Ради тебя.
— Не ради меня. Ради него, — отрезаю я. — Ты выбрала. Только, пожалуйста, не делай вид, будто не знала, на чью сторону встала.

Она на грани отдаться полностью слезам и, возможно я стала ужасной подругой, но я не собираюсь ей сочувствовать. Все это время на кону стояла моя жизнь, а теперь выясняются такие подробности. Мне плевать, что она там пообещала, но я это так просто не оставлю.

Ноги ватные, я еле держу себя в руках, но принимаю единственное решение. Встав, я направляюсь в спальню, пока Кая продолжает сидеть за столом на кухне. Беру первое попавшееся худи — темно-серое, свободное, и натягиваю такие же джинсы.

— Мне плевать, Кая, — открыто заявляю, отчего вижу слезы на ее щеках. Мне самой больно говорить это, но ведь не она жертва, — ты говоришь мне его имя или мы больше не видимся.

Не забываю взять телефон с тумбочки, который поспешно пихаю в карман джинс, а затем несусь в коридор, пока сердце стучит где-то в горле, как будто вот-вот разорвёт мне грудную клетку. Я чувствую её взгляд в спину, но не оборачиваюсь. Не сейчас. Не тогда, когда всё внутри дрожит от злости и предчувствия.

— Ри, подожди... — её голос почти шепот, сломанный, как будто она вот-вот рухнет.

Я замираю на секунду у двери. Рука сжимает ручку, и, наверное, если бы я была чуть слабее, то обернулась бы. Дала бы шанс. Поверила.

Но нет.

— Ты сделала выбор, Кая, — говорю я, не поворачивая головы. — Теперь моя очередь. Имя, Кая.

Тишина. Даже время замерло. А потом — шаги. Тихие, осторожные.

— Ладно, — произносит она, будто режет себя изнутри. — Деймон..

Имя падает в моё сознание, как камень в озеро. Без всплеска. Без шока. Просто... тяжесть. Слишком тяжело.

— Деймон... — повторяю. Не уверена, что узнала. Но где-то в груди уже поселился холод. — А фамилия?

Кая сжимает губы, но я не отступаю. Молча смотрю. Требую.

— Деймон Вальер.

Сердце сбивается с ритма. Я знаю это имя. Точнее, слышала его — шёпотом, в переулках, за столами казино, среди тех, кто давно продал душу.
Он — не просто «один из них».

Он — один из тех самых.

— Мы продолжим наш разговор после. Ты не можешь скрывать от меня вещи, от которых зависит моя жизнь, Кая.

Я не спрашиваю больше ничего. Просто открываю дверь и выхожу, спускаясь вниз на лифте. Подъездная дверь стала раз в пять тяжелее, но когда я вылетаю на улицу, глотая холодный воздух, как будто до этого ничего не существовало вовсе.

Теперь я знаю имя.

И мне плевать, кем он был для Каи. Я найду его сама. И, если понадобится, заставлю пожалеть.

Осень в Вейре — не та, что с золотыми листьями и мягкими закатами. Здесь она серая, злая, как будто тоже хочет сдернуть кожу, обнажив кости. Холод проникает под худи почти сразу, пробираясь к сердцу, будто кто-то целенаправленно леденит меня изнутри. Асфальт мокрый, скользкий. Ноги несут меня по улицам, направляя туда, куда я не хотела возвращаться в здравом уме.

К матери.

К той, к которой клялась не возвращаться. К той, чей голос вызывает дрожь даже спустя годы. К той, что стала тенью ещё до того, как жизнь выжгла меня до тла. Каждый шаг — как предательство самой себя. Но выбора нет. После всего, что я узнала... я не оставлю это так. Если этот Деймон думает, что может так легко выбросить меня — не дождется. Я отдам всю сумму, хоть и частично. Пусть не думает, что я проглочу это дермо, как хорошая девочка. Хватит с меня, настрадалась. Я  зайду в этот дом, даже если он будет пахнуть перегаром, сигаретами и ненавистью.
Мимо проносятся машины, люди кутаются в шарфы, спешат по своим делам, не зная, что у меня в голове громыхает буря. А я иду — сквозь холод, сквозь страх, сквозь всё то, что хотела забыть.

***

Я устала идти, слишком долго тянусь по темным переулкам. Сначала по шумным городским улицам, где серые дома выстраиваются в холодные коридоры, словно в тюрьме. Потом — тише. Реже. Глуше. Становится всё меньше людей, меньше рекламы, меньше света. Асфальт сменяется гравием, а витрины — заборами. Город растворяется в серой дымке, и лишь ветер остаётся рядом, как напоминание, что я жива. Холод щиплет лицо, забирается под худи, под кожу. Где-то в области груди — колотится что-то живое, неровное. Но я не останавливаюсь. Даже когда пальцы онемевают в карманах. Даже когда ступни начинают болеть от грубых камней и скользкой тропы. Я просто иду. Не думая, не чувствуя. Потому что чувствовать — значит снова бояться.

Проходит почти час, прежде чем передо мной возникает она — улица, которую я вычеркнула из памяти. Всё здесь — чужое. Чистое. Лужайки выстрижены, фасады сверкают, как с рекламных проспектов. Кажется, даже воздух тут другой — холодный, но без вони города. Вкуса у него нет. Как у самой этой жизни — стерильной, напыщенной, лживой.
Я поднимаюсь по вымощенной дорожке к дому, который слишком большой, слишком ухоженный, слишком дорогой для той, кто когда-то сжимала меня за волосы на кухне, потому что я разбила чашку. Дверь высится передо мной, как в замке. Стеклянная, с тяжёлой латунной ручкой. Наверняка с камерой. Наверняка она уже знает, что я здесь.

Кровь грохочет в висках. Всё внутри требует — развернись. Уходи. Но ноги несут вперёд. Потому что я не за прощением. Не за теплом. За возможностью вернуть контроль, хотя бы на секунду.

Я нажимаю на кнопку звонка. Раз. Второй. Тишина. Дом будто замер. Как будто и он не рад моему появлению. Дверь открывается неспешно, как будто хозяйка дома не торопится никуда. Как будто знает, что её всегда будут ждать.

Она не изменилась.

Роскошный пеньюар, волосы уложены, ногти выкрашены в тёмный, глубокий синий цвет, цвет ночного моря, даже хуже. Страшнее. Ни капли алкоголя в воздухе. Ни срыва в глазах. Только холод. Холод и брезгливость.

— Что ты тут забыла? Проваливай. — цедит она сквозь зубы.

Я смотрю прямо в её глаза. Без страха. Без стыда.

— Мне нужны деньги.
— Еще чего? Проваливай, говорю!

Почему она не орет на меня? Эта женщина всегда была рада сорваться на мне, проверить громкость своей глотки, а сейчас чуть ли не шипит.

— Марианна, кто там?

Теперь все становится ясно. Мои губы расплываются в улыбке и я смотрю в глубь дома через приоткрытую дверь. Глаза мамаши становятся бешеными и растерянными.  Лицо её теряет привычное высокомерие, едва скрывая замешательство.

— Так мы дома не одни? Кого на этот раз приворожила? — я даю ей секунду, чтобы ощутить каждое слово, каждую мысль, которая, как ледяной поток, пробегает по её лицу.

Она сжимает губы, в её глазах вспыхивает паника, которую она пытается прикрыть холодом, но уже слишком поздно.

— Это не твоё дело, — она обрывает меня, в её голосе — невидимый, но ощутимый страх. Удивление, что я вообще пришла. Страх, что у неё уже нет власти надо мной.

Я не сдерживаю улыбку. Я её поймала. Поймала на том, что она не выгонит меня.

— Почему ты молчишь? — спрашиваю я с издёвкой, оставаясь на пороге. — Странно, не правда ли? Ты всегда умела кричать.

Она пытается отвлечься, переступая с ноги на ногу, но я не позволяю. Я остаюсь стоять, словно напоминание о прошлом, о её беспомощности перед тем, что она делала. Что она когда-то со мной делала.

— Я сказала, убирайся! — она наконец срывается, но её голос уже не так ясен. Уже не так опасен.

Я улыбаюсь ещё шире.

— А что, если я не уйду? Что ты сделаешь, мама?

Нас прерывает мужчина, что открывает дверь и притягивает к себе Марианну за плечи. Мягко, аккуратно. Не боится, что эта бешеная псина умеет кусаться, словно с ним она не больше щенка.

— Марианна? Все в порядке? — он все еще не замечает меня.

Я ухмыляюсь и перевожу взгляд с него на нее. На ее растерянность в глазах.

— Извини, мамуль, не знала, что ты не одна.

Она пытается взять себя в руки, но её замешательство не скрыть. Мужчина оглядывает меня, всё ещё не понимая, кто я, а Марианна, неохотно отворачиваясь, вырывается из его объятий. Глаза её метаются от него ко мне, но она не решается делать шаг. Это всё, что я хочу от неё. Страх, неуверенность, попытки контролировать то, что давно ускользнуло из её рук.

— Кто это? — его голос становится настороженным, и я могу почувствовать, как напряжение в комнате растёт.

Я позволяю себе насладиться этим мгновением. Этим полным ощущением власти, которое даёт мне каждая секунда в этом доме. Я никогда не думала, что однажды это будет я, стоящая здесь, а не она, угрожающе смотрящая с высоты своего трону. Я ведь могу себе позволить это? Правда могу?

— Кто я? — я отвечаю на его вопрос, глядя прямо в её глаза. — Я её дочь.

Марианна вздрагивает, словно я ударила её в самое уязвимое место. Мужчина, стоящий рядом, тоже чувствует напряжение, но теперь его взгляд на мне немного меняется. Он не ожидает, что я заявлюсь так резко, с таким чувством уверенности.

— Ты... ты... — она замирает, не находя слов, и наконец, делает шаг назад, пряча своё лицо в тени волос. Я вижу её попытки скрыть страх, но она всё равно не может этого сделать. Страх — это та самая вещь, которую она научилась прятать, но не до конца.

Я смотрю на неё, как будто в первый раз. Всё это время я боялась её, презирала её за то, что она сделала со мной, за её жестокость, но вот сейчас, в этот момент, я не чувствую ни страха, ни ненависти. Просто пустоту. Пустота, которую она оставила в моей жизни, стала привычной.

Мужчина в костюме делает ещё один шаг в мою сторону, его рука тянется, будто пытаясь успокоить, защитить, но я не двигаюсь. Я только смотрю на него, как на очередную проблему, которая вскоре исчезнет из моего поля зрения.

— Ты ведь не собираешься уходить, верно? — его голос теперь гораздо мягче. Он рад мне, не знал, что у ее возлюбленной есть дочь.
— Мамуль, можно пройти? — мягко спрашиваю, словно я самая примерная дочь в мире. Будто бы между нами никогда не было бездны.

Она мнется, но выхода у нее нет. Придется тоже налепить маску хорошей матери.

— Да, Рия. Проходи, я налью чай.

Я ступаю на мраморный пол, звук моих шагов отдается эхом в этом огромном, пустом пространстве. Стены окружены холодными тонами, всё идеально, до последней детали. Мебель, как в галерее, будто не предназначена для того, чтобы на ней сидели. Здесь нет места для жизни, только для демонстрации того, как всё должно выглядеть.

Я поворачиваю за угол и прихожу на кухню — место, которое когда-то было моим убежищем, где я пряталась от её взглядов и слов. Это пространство, пропитанное её холодом и жестокостью, но всё-таки знакомое. Здесь всегда стоял этот запах — смесь горелого масла и моющего средства, который теперь кажется мне чуждым, но в детстве был повседневной частью. Стол, покрытый темной скатертью, стоит посреди кухни, как всегда. Он не изменился. Всё, что когда-то вызывало у меня страх, теперь кажется просто частью декора. Пластиковые стулья, беспорядочно стоящие возле него, напоминают о тех временах, когда я сидела здесь, поглощенная страданием, пытаясь не дать себе заметить, как мне больно. Плита в углу — всегда аккуратно убранная, но остывшая, как и вся эта комната. На полках — банки с консервами, бритые и полированные до идеала, но ни одной пачки, которая могла бы указать на то, что здесь жили. Всё было поставлено так, чтобы не нарушать симметрию, но я знала, что под этим бархатным слоем тщательной аккуратности скрывается пустота, неизбежно приводящая к обрушению.

Я подхожу к шкафу, тянусь за стаканом и наливаю себе воды, ощущая её ледяную, почти несъедобную прохладу. Молчание звенит в ушах. Марианна не двигается, она не может оторвать взгляд от меня, и это наполняет воздух тяжестью. Всё здесь – памятники её жестокости, её бездушной власти. В этот момент я осознаю, что, несмотря на внешний шик, этот дом был самой настоящей тюрьмой для меня. Наше чужое молчание прерывает ее мужчина:

— Марианна, представишь меня своей дочери? — его голос полон мягкости и любви к ней, отчего внутри меня все сжимается.

Я улыбаюсь, мягко, как всегда, когда мне нужно сыграть свою роль. Приветствую его так, будто это обычный, непринужденный день.

— Здравствуйте, — говорю я с искренним тоном, как будто ничего не случилось, как будто этот дом не выжигал меня своими стенами и взглядами, как будто я не стою здесь, пытаясь заполучить то, что принадлежит мне по праву.

Я прекрасно понимаю его недоумение — Марианна никогда не упоминала о том, что у неё есть дочь. В его взгляде появляется лёгкая настороженность, словно он не совсем понимает, как мне здесь быть.

— Не ожидал встретить твою дочь, Марианна, — говорит он, почти с извинением в голосе. — Ты не рассказывала мне о ней.

Я наблюдаю за ним, улыбаясь немного шире, чтобы скрыть тот холод, который сжался в моей груди. Его слова, так непривычные, а его голос, полный удивления, заставляют меня чувствовать себя чужой здесь. Я — просто тень, которую мама забыла на своём пути. Он не знал обо мне, и теперь этот момент становится частью спектакля.

— Да... немного неожиданно для нас обоих, правда? — говорю я, стараясь звучать непринужденно. Я не хочу, чтобы он знал, как мне больно быть здесь. Это не его дело. Я для него — незнакомка, не играю важной роли в их отношениях. И хорошо.

Марианна бросает на меня быстрый взгляд, пытаясь вернуть контроль, но её глаза выдают страх. Она всё равно не может полностью контролировать ситуацию. Она не знает, как ей реагировать, не знает, что делать с тем, что когда-то было её самой страшной тайной. Я подхожу к столу, делая шаг в сторону окна, и продолжаю улыбаться.

— Я, знаете, рада, что встретила вас, — добавляю я, подходя чуть ближе. — Мамуль, ты не сказала, что у тебя такой интересный мужчина. Кажется, вы прекрасно смотритесь вместе.

Я наклоняю голову, выжидая её реакции, играя роль идеальной дочери, которая не видит и не чувствует ничего, кроме любезности.

— Кален, налей чай Рие, я хочу поговорить с ней, хорошо? — ее рука сжимается на моем предплечье, заставляя зажмуриться от хватки и сдержать скулеж. Мы выходим в гостиную, где она швыряет меня к роскошному стенду с их фотографиями. С их мерзкими улыбками.

— Мам, мам, погоди! — слёзы подступают, но я сжимаю зубы, стараясь удержать их внутри. Я не должна показать ей, как я боюсь. Не должна показать, как этот дом по-прежнему меня терзает.

Она не останавливается, не смотрит на меня, а её руки сжимаются ещё сильнее. Я закрываю глаза, почти чувствую, как снова становлюсь тем самым беспомощным ребёнком, которому она когда-то запрещала дышать.

— Заткнись и слушай меня внимательно, — её голос хладен и жесток. — Я дам тебе денег, но ты будешь делать вид сейчас, что мы самая счастливая семья. Ты меня уяснила?

Я слабо киваю на ее слова, но ее ногти чуть ли не впиваются в мою кожу через ткань плотной толстовки.

— Слова, Рия. Ты забыла?
— Я поняла! — голос дрожит, он показывает мой страх перед ней. Зря я сунулась сюда.

"Ты можешь скрывать правду, как бы тщательно ты её не прятала, но она всегда найдёт выход. И когда ты узнаешь её, поверь — это будет хуже, чем все твои страхи вместе взятые."