Невозможное.

В груди разжигается ужасное чувство.

Оно до боли приятное, но режет острее ножа. Режет мое сердце, расчленяет мою душу. Миллиметр за миллиметром.

Любой другой человек был бы счастлив, будь на моем месте. Это же счастье, что ребенок возвращается в родные руки. Нет, я рад, но...мне не хочется отпускать эту малышку. Где гарантия того, что с ней все будет в порядке? Что ее родная бабушка не причинит боль? Не предаст ее? Ее нет. Отсюда и радости нет.

— Это лучший исход для нее.

Ладонь приятеля сжимает мое плечо, сдерживая и контролируя меня — нельзя уходить в мысли, не сейчас. Нельзя капаться в голове, не в этот момент.

— Знаю. — Голос звучит глухо, как будто я сам не до конца верю в это. — Жаль мать.
— Почему? Разве ты не презираешь таких?

Голова поворачивается к нашей потеряшке.

Я плохо спал, не мог. За столом спать неудобно, да и кошмары мешают. Не люблю даже думать об этих терзающих картинках, что уж говорить. Никогда не позволю себе слабость. Пока Мишель невинно прижималась к боку Оскара под пушистым пледом, Скарлетт и я, хоть и с перерывами, бодрствовали — просматривали камеры наблюдений, пробивали всю информацию о малышке и ее матери. Ничего хорошего не узнали.

Шеннон, так зовут мертвую мать малютки, не отличалась хорошим качеством материнства. Муж развелся с ней еще на 2 месяце беременности, лишив финансового фундамента. Ни квартиры, ни вещей, ни денег. Пришлось обращаться к матери — бабушке Мишель. Бабуля приютила, помогла всем,чем могла, внучку приняла и души в ней не чает.

В отличие от матери.

Шеннон же не питала любви к дочери. Старалась сбегать от нее, в воспитании не участвовала. В общем — сбросила всю ответственность на свою мать. Женщина расставила приоритеты в пользу мужского внимания, спиртного и азартных игр. Вот и доигралась, задолжав не хилую сумму денег. Единственное, что терзает мой мозг, так это вопрос «Почему с ней была Мишель?». Увы, но ответа я найти не смог.

Скарлетт тоже бессильна.

Мы не мультяшный отряд супер-героев, у нас нет супер способностей, нет волшебной техники. Мы не спасаем мир. Есть вопросы, в которых мы бессильны. Они терзают нас, съедают мозг, перекрывают дыхание.

Эта невинная улыбка, которая уже не сходит с ее лица с того момента, как она убежала в объятия своей бабушки. Я не хочу, чтобы эта улыбка когда-нибудь сошла с ее очаровательного лица. Это личико не должно знать тоски и боли.

— Презираю, — из легких выходят последние частицы кислорода, — но жаль. Жаль, что она не видела эту красоту.

Тело ватно качается вперед, заставляя мои ноги двигаться. Шаг правой, шаг левой, правой, левой. В груди ужасно тяжело и тоскливо.

Мне страшно.

За нее.

Ненавижу признавать это, но мне страшно.

Бросив кивок старушке, я льнусь к полу, присаживаюсь на корточки перед девочкой.

— Уже не боишься меня? — Голова невольно склоняется набок, а уголки губ тянутся наверх в дружеской улыбке.
— Не-а!

Ужасно переживаю. Она до боли похожа на ту, из-за которой я стал тем, кам являюсь. Вдруг я ее напугаю?

Но все мои сомнения испаряются, когда я чувствую маленькое тельце в объятиях.

Объятия.

Чистые, теплые, дарующие надежду и лучик света. Пальцы сжимают ткань на ней, но я регулирую напор. Прижимаю ее поближе к себе и шепчу на ухо:

— Если кто-то посмеет тебя обидеть... если кто-то не так посмотрит на тебя... — Правая ладонь бесконечно наглаживает ее хрупкую спинку, а левая прерывает контакт с ее макушкой, сползая к моему карману брюк. Я отстраняю ее и смотрю в глаза. Серьезно щурюсь и свожу брови к центру, —...говори, что Деймон Вальер твой лучший друг. Звони, не бойся и не стесняйся. Договорились?
— Несомненно!

Я говорил, что горжусь ей? Значит повторю: я до невозможности горжусь ею.

Протягиваю ей листочек с моим вторым номером и подмигиваю, подталкивая к ее семье.

— Пора домой, принцесса.

Яркий луч света медленно скрывается в тучах, напоминая мне о том, что я нахожусь в тьме, а не на свете. Что-то во мне не хочет отпускать мою маленькую подругу, но это правильный выбор. Девочка должна находиться с семьей, в любящей ее среде.

— Доволен? — интересуется Оскар.
— Ты сам знаешь.

Мне не приходится говорить ему большее, он сам все понимает — хватает ключи от моего авто и спешит за мной. Оскар без лишних слов садится за руль, а я устало опускаюсь на пассажирское сиденье рядом.

— Выглядишь так, будто тебя выжали, — усмехается он, заводя двигатель.
— Спасибо за комплимент.

Сил спорить у меня нет. Да и смысла нет. Единственное отличие — он спал, а я пятые сутки в полудреме. Тело налито свинцом, веки тяжелые, а сознание всё ещё цепляется за образ маленькой девочки, которая теперь шагает в новую жизнь.

Оскар не давит на разговор, просто включает тихую музыку и выезжает на дорогу.

— Спи, Деймон. Я разбужу, когда приедем.

И это второй раз за всё время, когда я не сопротивляюсь. Позволяю желанию взять  контроль над собой и передать ответственность другу. Я не веду эту партию. Тишина в салоне автомобиля накрывает меня теплым, затягивающим коконом. Музыка играет на фоне, но я уже не различаю мелодию — звуки стираются, становясь чем-то далеким, едва уловимым, а теплый поток воздуха убаюкивает пеленой.

Глаза закрываются сами собой, и меня моментально утягивает вниз.

Но сон не приносит покоя. На что я надеялся?

В темноте мелькают образы. Улыбка Мишель. Длинные волосы, взъерошенные после сна. Детский смех.

А затем — другое лицо.

Глаза, наполненные страхом. Тонкие пальцы, судорожно вцепившиеся в мою ладонь. Шёпот, полный отчаяния. Крик о помощи, ее дрожащие губы..

Я не успеваю. Все происходит слишком быстро, слишком резко. Я не могу переключить свое внимание.

Холод ударяет в грудь, сердце колотится в бешеном ритме. Руки дрожат.

— Деймон.

Я вздрагиваю.

Голос Оскара вытаскивает меня обратно, в реальность. Автомобиль стоит. Тусклый свет фонаря заливает двор моего дома.

— Уже приехали, — он внимательно смотрит на меня, будто пытаясь понять, где я сейчас нахожусь — здесь или всё ещё там, в прошлом.

Я быстро моргаю, прогоняя тени.

— Спасибо, — мой голос чуть охрипший, будто я молчал вечность.

Оскар молча кивает.

Я открываю дверь и выхожу. Ветер хлещет по лицу, но мне всё ещё душно.

Нужно выспаться.

Но я знаю — едва закрою глаза, кошмары найдут меня снова.

— Оскар..
— Опять она?
— Опять.
— Пошли, я останусь.

Лишь он знает о ней. Это страшный кошмар для меня, который длится уже 11 лет, а я всё привыкнуть не могу. Каждый день как впервые. Я пытался смериться, переключить внимание, не спать напрочь, наносить боль.

Но эта боль сильнее.

Клянусь, если бы меня подвесили вверх ногами и распороли живот — я бы лишь покашлял, постонал, но не более. Вытерпел бы. А тут кричать голос просит. Словно мне ртуть в горло заливают.

Нельзя. Деймон, нельзя. Хватит давать себе слабину, придурок.

Я был слабым и это ни к чему хорошему не привело. В мире слабаки — низший класс человечества, их тут не терпят, издеваются как хотят. Если бы мелкому мне сказали, что она умрет — я бы не позволил. Но уже поздно.

Те, кто уходят, не возвращаются. А я бы всё отдал, лишь бы еще хоть раз обнять её.

Я сижу на краю кровати, склонив голову, и сжимаю виски пальцами. Глухо. В голове стучит, будто кто-то изнутри долбит кулаками, требуя, чтобы я его впустил. Но я не открываю. Я никогда не открываю.

— Деймон, воды принести? — Оскар смотрит на меня с порога, держа руки в карманах. Он здесь, потому что знает, что иначе я просто не засну.

Я не отвечаю сразу. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. В воздухе пахнет чем-то привычным — может, табаком, может, усталостью, а может, той самой неизбежностью, от которой не убежать.

— Вальер?
— Нет, — мой голос всё ещё охрипший, но твёрдый. Я знаю, что он не уйдёт, пока не убедится, что я в порядке, но мне плевать. Я ложусь, закидываю руку за голову и смотрю в потолок. — Просто молчи.

Оскар молчит. Он садится в кресло у окна, закидывает ногу на ногу. Свет от фонаря снаружи ложится на его лицо, и я замечаю, что он выглядит не менее уставшим, чем я.

— Это несправедливо, — говорю я, сам не понимая, зачем.

Оскар чуть хмурится, но продолжает молчать.

— Всё, что мы делаем. Всё, через что проходим. Это ни хрена не справедливо.

Он вздыхает.

— Мы знаем, во что ввязались.
— Но она не знала, — я скриплю зубами. В груди снова что-то горит, давит, рвёт на куски. — Она не знала, и это её убило.

Тишина.

Я отворачиваюсь.

— Ложись спать, Деймон.
— Ты тоже.
— Ага.

Мы оба знаем, что я не усну. Мне нужна конская доза феназепама, чтобы перестать думать.

— Может тебе взять неделю отдыха? Хватит пялиться на мониторы и следить за Джейком, отвлекись. В последнее время ты слишком помешан.
— Оскар, я хочу прикончить его как можно скорее.
— Это избавит тебя от страданий?

...

...

...

А я знаю? Это избавит меня от демонов?

...Блядство.

Тишина слишком сильная. Она все говорит за меня, не имея возможности лгать.

— Хватит, Деймон. Я не хочу, чтобы мой друг слег в психушку.

Из меня лишь выходит отчаянный вздох. Он прав. Мне нужно хотя бы неделю нормально выспаться.

— Обещаешь следить за меня?
— Если будут жертвы — позвоню.

Киваю и расслабляю веки, прося себя уснуть.

Каждое вдохновение кажется тяжелым, как будто в воздухе притаилась тяжелая тень, не отпускающая меня. В голове все равно мелькают образы, против которых я бессилен.

Оскар, как всегда, был рядом. Он мог бы просто оставить меня в этом пустом доме, но он остался. Потому что знает, что мне нужно немного пространства, чтобы попытаться собрать себя заново. Ибо я сам себе не доверяю в эти моменты.

Дыхание становится ровнее, но сердце по-прежнему колотится. Я поворачиваюсь на бок, смотря на темную фигуру, сидящую у окна. Тени на его лице становятся более резкими, но он не смотрит на меня. Его взгляд устремлен в темное пространство за окном, там, где все кажется бесконечно далеким и чуждым.

— Оскар... — голос выходит с трудом, как будто я только что пробудился. — Ты когда-нибудь задумывался, что если все это закончится... что будет? Как мы будем жить, когда не останется ничего?

Он не сразу отвечает, а затем его ответ звучит почти тихо, словно он напуган:

— Будем жить, Деймон. Или нет. В этом мире всё может случиться. Но, честно говоря, если честно — я не уверен, что мне стоит об этом думать.

И он прав. Зачем думать о том, что невозможно изменить? Мы уже выбрали путь, и его не вернуть. Мечты, страхи, боли — все это часть того, чем мы являемся. Я слишком много потерял, чтобы думать о будущем. И все равно мне нужно двигаться вперед. Потому что если я не двигаюсь, то все будет окончательно потеряно.

Я отрываю взгляд от окна и смотрю на него, на Оскара. Его привычное лицо — но в нем не тот холод, что был раньше. В нем есть усталость. Мы оба устали.

— Да, ты прав. — Я говорю это с усилием, но слова выходят неискренними. Я не уверен, что прав, но просто пытаюсь дать ответ. — Будем двигаться.

Оскар поворачивается ко мне и кивает.

— Ты хотя бы не один, помни это.

Может быть, он и не верит в это сам. Но в его словах есть что-то, что заставляет меня чувствовать себя немного лучше. Меньше одиноким.

Я снова закрываю глаза, не желая открывать их до следующего утра. Устало, но я решаю не сопротивляться. Сон не приходит сразу. Он прячется за теми страшными мыслями, которые роятся в голове, но все же я не могу остановиться. Я должен хотя бы немного поспать. Я должен.

И вот, в темноте, где нет ни звука, ни света, я наконец ощущаю, как моя усталость накрывает меня.

***
Пробежка, зал, завтрак. Так проходят мои утра в компании Оскара. Мы редко разговариваем, но в тишине есть что-то успокаивающее. Весь этот ритуал стал привычкой, невидимой стеной между нами и миром, который ждал за дверями.

После тренировки Оскар никогда не торопит меня, не давит, не спрашивает, что на уме. Он понимает, что я привык быть в себе. Я не думаю, что мне нужно объясняться с ним, ведь мы давно знаем, что молчание — это часть нашего языка.

Горячая вода обжигает спину. Малейшая боль помогает мне переключить внимание. Но именно этот поток, именно этот момент ощущается как полное противоположное — ледяной огонь, когда горячие струи обвивают тело, но не снимают напряжение. Вместо привычного жара, они словно замораживают, заставляя каждую клетку чувствовать себя в ловушке. Вода клеймит твою спину, но ты не можешь избавиться от ощущения, что внутри тебя пробуждается ледяной огонь, который не оставляет пространства для передышки. Этот обжигающий лед пронзает до костей, сжимая, но при этом ни на мгновение не отпуская.

Время тянется до жути медленно. Если говорить честно, то я вовсе потерял счет. Какая-то апатия накрыла с головой, а я не могу придти в норму и вновь взять контроль. Невозможно. Просто нечто невозможное для меня.

Рука трясется от кипятка, кожа красная, шрамы жгут. Я выключаю воду и иду к зеркалу, которое запотело от пара. Горячие капли стекают с черных волос на лоб, со лба на подбородок, с подбородка на грудь и на пол. Уставший, завязываю белое махровое полотенце на бедра и направляюсь к двери.

Выходя из ванной, я замечаю, как Оскар сидит на диване, не двигаясь. Он смотрит в окно, будто сам себя ловит на мысли. Привычный его взгляд — веселый и понимающий. Но сейчас в его глазах есть что-то странное, что я не могу распознать. Мы оба знаем, что что-то изменилось. Просто ещё не нашли, что именно.

— Оскар?

Он дергается, испугался.

— А, Деймон... ты опять весь красный.

Я пожимаю плечами и иду к холодильнику за бутылкой воды. Действительно, температура все еще высокая, но сейчас это не очень-то и приятно.

— Тебя что-то беспокоит?

Он следит за мной, почти не двигаясь, словно пытаясь решить, стоит ли что-то сказать.

— Ты что-то скажешь? — спрашиваю я, чувствуя, как напряжение начинает растекаться по комнате.

Оскар медленно поворачивает голову, его глаза скрывают что-то большее, чем обычное беспокойство. Он открывает рот, но на секунду замолкает, как будто взвешивает каждое слово.

— Ты планируешь как-то отслеживать Рию? Что с ней будет?
— Мне все равно.
— В смысле?

Я раздражено вздыхаю. Видимо, он не отстанет от меня, пока я ему дотошно не разжую свое решение.

— Если она не глупая, то в казино больше не сунется. Джейк положил на нее глаз, поэтому я навязал ей этот долг. Пусть занимается тем,что будет зарабатывать на несуществующий долг, нежели вновь попрется в казино. Я просто сделал себе одолжение на будущее. На один труп меньше, на одну жертву меньше. Ясно?

Оскар молчит, не зная, что на это ответить. Он хочет верить, что я могу думать рационально, но всё, что я говорю, выведет его из равновесия. Он мягкий, добрый, не разделяет моих холодных и грубых решений.

— То есть ты решил сломать девушку, заставляя ее в страхе метаться и искать деньги? — Замечает он, и в его голосе звучит лёгкая горечь. — Думаешь, это честно?

Я бросаю взгляд на него, но не отвечаю. Нам не нужно слов, чтобы понять, как всё обстоит на самом деле. Всё, что я делаю, это защита. Защита себя и её. Даже если это выглядит как угроза или маньячество.

— "Всё, что мы делаем. Всё, через что проходим. Это ни хрена не справедливо." — Напоминаю ему.