Невозможное.

*Деймон

— Зачем ты пришел? — я старался незаметно проследим за тем, увел ли Оскар девушку или нет.

Увел.

Не то, чтобы, оставшись со мной, она была бы в опасности. Я бы не допустил такого, но лучше перестраховаться. Оружия с собой нет, здесь я просчитался. Думал, так как это обычная встреча — можно и ограничиться Оскаром с фургоном. Да, моя ошибка, я не должен был расслабляться, но и предвидеть Фреда не мог.

Парень, не самой дружелюбной внешности, последовал моему примеру — проследил глазами за Рией и ее сопровождающим. Глаза горели отвращением и безразличием. Стало ясно, что делает это он по указу, а не по собственному желанию.

— Куда ушли?
— Неважно, ответь на мой вопрос.

Желание отвечать на мои вопросы у него отсутствовало. Он делал все, но не пользовался языком: не держал зрительного контакта, челюсть напрягалась, разминал костяшки, переступал с ноги на ногу — и всё это демонстрировало его потерянность. Он был словно не с нашей земли, чужой, не мог найти себе место. И это подозрительно.

Наша последняя встреча была другой. Не из самых приятных, но он сильно изменился.

Или мне так кажется?

Держит лицо хорошо? Пока я прикрывал золотоволосую, пока Оскар был с нами, он был совершенно другим. Нахальнее, увереннее. Сейчас это испарилось.

— Передашь мои слова своему "повелителю"? — решив, что отвечать на мои вопросы, касательно Рии, он не станет — я сменил стратегию.
— Я не мессенджер, Деймон, — холодно сказал он. — И ты это знаешь.
— Нет. Ты просто пес на поводке.
И поводок слишком короткий, чтобы ты начал тявкать на меня.

Фред прищурился, и на секунду я увидел, как в его взгляде мелькнуло что-то большее, чем раздражение. Гордость. Боль. Может, даже зависть. Он даже осмелел — сделал шаг ко мне, презрительно оценив меня с ног до головы.

Засматривается?

— Она нужна им.
— Им, — переспросил я. — Не тебе?

Он дернулся, словно я наступил на что-то болезненное. Напрягает.

— Я делаю то, что нужно.
— Нет, Фред. Ты делаешь то, что тебе говорят. Разница есть.

Он сделал ещё шаг. Теперь между нами оставалось всего ничего — и неясно, что именно удерживало его от удара.
Слишком много напряжения в мышцах. Слишком много эмоций, которые он не умеет контролировать.

— Ты не понимаешь, что будет, если она останется с тобой. Это не игра, Деймон. Это война. И она не на твоей стороне.

Я медленно кивнул.

— Вот только она — не оружие. И не трофей. И если вы думаете использовать её, как наживку, — я снесу вашу игру к чертям.

Поправка: именно это я и собираюсь сделать. Уничтожу, перебью каждого.

Он выдохнул — резко, как будто только сейчас вспомнил, как дышать. Потом отступил на шаг, но глаз не отвёл.

— Как я и сказал: игра. Партия. Выигрываешь ты — делюсь информацией, выигрываю я — отдаешь систему. Или ее.

Спина выпрямилась, плечи расправились,старался демонстрировать хоть какую-то уверенность. Грязную, нервную, но все же — уверенность.

— Не думаю, что ты осознаёшь, что поставлено на карту, — добавил он. — И уж точно не готов платить за это.
— Готов, — сказал я просто.
— Даже если платить придётся чужой кровью?

Я шагнул ближе.

— Если ты хочешь меня спровоцировать — старайся лучше. А если ты действительно думаешь, что я отдам тебе Рию — ты безнадежен.

Разговор вышел пустым, и что сейчас?

Слева от меня сидит семнадцатилетняя. Маленькая, сломанная катастрофой, которая к ней вообще не должна была прикоснуться, без какого либо понимания происходящего. Представляю, как это ужасно выглядит со стороны, что-то вроде: "Привет, ты идешь со мной и притворяешься моей девушкой". И это говорит взрослый незнакомый ей мужчина, который еще и долг ей когда-то приписал.

И что мы вынуждены делать? Она — ничего, я не позволю ей и коснуться карт. Хватило ей уже. А мне вот — отдуваться. Играть в спасителя, игрока, влюблённого идиота, кого угодно, лишь бы не спугнуть раньше времени. Фред держит какую-то информацию, которая, возможно, сыграет роль в будущем. Лишним не будет.

Фред подбрасывает колоду, ловит её в воздухе и начинает раздачу, даже не глядя в нашу сторону. Кольца дыма тают в золотом свете ламп, а лицо его — как у профессионального убийцы в отпуске. Улыбка будто вырезана лезвием.

— Система на кону? — лениво спрашивает он, глядя куда-то мимо. — Или всё же дама?
— У тебя не будет ни того, ни другого, — спокойно отвечаю я, забирая свои карты.

Он усмехается, будто слышал анекдот.

— Посмотрим. У нас ведь партия. Игра. Без риска — неинтересно. Разве ты не любил ставки, Деймон?

Я молчу. Карты в руке дрожат слегка — не от страха, от ярости. Я бы с радостью встал и вышел, но нельзя. Он что-то знает. И сейчас он как шахматист: сам не игрок, но фигуры у него в кармане. Может, даже кое-какие козыри в рукаве.

Фред смотрит мимо меня, прямо на Рию.

— Интересная у тебя спутница. Такая тихая. Хрупкая.
— Смотри на карты, Фред, — бросаю я, и голос звучит чуть резче, чем хотел.

Он улыбается шире.

— А я смотрю. На всё сразу.

Держать себя в руках. Вдох — выдох.

Раз — нащупать границу контроля. Два — убедиться, что она цела. Три — запомнить: это всё ещё игра. Даже если ставки выше.

Я чувствую, как она сжалась возле меня. Не вижу — но знаю. Её страх физически ощущается, как будто просачивается в воздухе между нами. Она молчит, как я просил. Смотрит только на меня. Правильно. Ещё чуть-чуть — и Фреду наскучит его спектакль. Лишь бы не перешёл к следующему акту.

Надо бы успокоить ее. Хоть немного.

Опускаю карты и поворачиваюсь к ней. Тихо. Осторожно. Без резких движений — будто она хрупкий механизм, который легко сорвётся, если дотронуться не так.

— Всё хорошо, — шепчу я, глядя прямо в её глаза. — Ты со мной. Помнишь?

Она кивает. Резко, слишком поспешно. И тут же отводит взгляд — будто боится, что если задержится на моём лице дольше, рухнет. Или заплачет. А ей нельзя. Она знает. Держится.

— Умница, — добавляю. — Ты прекрасно справляешься.

Моя рука касается её — невесомо, едва ощутимо. Тыльной стороной пальцев провожу по её руке, ближе к запястью. Ниже и ниже, нежнее, забираю частички страха. Далее — легкое касание колена. Быстрое, но теплое.

Просто чтобы она знала: я здесь.

Что она не одна.

Что даже в этом проклятом месте её есть кому защитить. Она держится на остатках внутренней силы. Я горжусь этим, и в то же время — ненавижу, что ей вообще пришлось в это ввязаться. Девочка вздрагивает, но не отстраняется. И я чувствую, как дыхание у неё становится чуть ровнее. Не спокойное — нет. Но хоть на мгновение — менее рваное.
Этого достаточно.

Фред тихо покашливает, демонстративно — как будто устал ждать.

— Ну что, семейная сцена окончена? Вернёмся к игре?
— Успокойся, Фред, — прошу. — Сейчас я тебя раздену — и пойдёшь домой.

Он усмехается. Но в глазах — колебание. Он не привык, что на него не клюют. Не боятся. Не прогибаются.

Отлично. Значит, попал.
Пора играть по-крупному.

Свет над столом мерцает неровно, рассыпаясь в полумраке мутными пятнами. Воздух плотный, тягучий, с запахом дыма, алкоголя и чужих ошибок. В таких залах всегда пахнет проигрышем. И страхом.

Крупье — мужчина с лицом, будто вырезанным из старой маски — пустой, без эмоций, — раздаёт нам по две карты, делая это так медленно и отстранённо, как будто у него впереди вся вечность. Эти две карты — личные, они известны только мне, и именно из них я, в союзе с пятью общими, которые появятся на столе позже, должен буду сложить свою руку. Комбинацию. Свой шанс.

Я чуть наклоняюсь вперёд, мельком взглядываю. Дама червей и девятка треф. Не лучший вариант, но и не мусор. Если сыграть аккуратно, внимательно следить за движениями Фреда, можно выстроить неплохую партию. Главное — не спешить.

Фред почти не смотрит в свои карты. Он бросает их на стол так, будто заранее знает, что они сыграют. Или хочет, чтобы мы так думали. Он по-прежнему спокоен, но что-то в его взгляде стало резче, тон напряжения в его манере держаться чуть изменился, как будто он уже жалеет о начатом, но не может остановиться. Он не привык, когда его вынуждают играть по чужим правилам.

Я коллирую — то есть, уравниваю его начальную ставку. В покере это значит: я не пасую, но и не лезу вперёд. Наблюдаю. Выжидаю. Первая проверка на прочность — и не моя.

Крупье кладёт на стол три открытые карты. Это называется флоп. Первая часть общих карт, которые видны всем.

Десятка пик, дама бубей, семёрка червей.

Моё сердце едва ощутимо глухо стучит в груди — не от волнения, а от концентрации. Теперь у меня две дамы — одна на руке, одна на флопе. Пара. Неплохо для начала. Но не достаточно, чтобы расслабляться.

Фред делает ставку. Не самую крупную, но уверенную. Он проверяет. Пробует. Давит атмосферой, как и всегда. Его стиль — не атаковать, а вбивать гвозди — медленно, по одному, в психику оппонента.

Я отвечаю без паузы. Не дам себя сбить.

Следующая карта — тёрн. Крупье кладёт её рядом с первыми тремя.
Восьмёрка червей.

Мои глаза едва заметно скользят по столу. Сейчас на нём лежат семёрка, восьмёрка, десятка и дама. У меня в руке — девятка. Значит, если выпадет валет — будет стрит, пять карт по порядку. Это уже весомо. А пока у меня пара — но с потенциалом. Большая часть покера и заключается в умении доиграть до нужной карты, не раскрывая себя раньше времени.

Фред снова ставит. Больше. Его ставка уже не просто провокация — она похожа на ультиматум. Он хочет вынудить меня либо спасовать, либо нырнуть в омут с головой. Его стиль меняется — и это говорит о том, что он нервничает. Он знает, что я способен дойти до конца. Я же тяну время. Не театрально, а ровно настолько, чтобы он начал сомневаться, не ошибся ли. Это тоже часть игры: паузой можно сказать больше, чем словами. Потом говорю:

— Колл.

И кладу фишки рядом с его.

Тишина снова накрывает нас, как одеяло. Где-то в глубине зала продолжается жизнь — играют автоматы, льётся музыка, кто-то смеётся слишком громко — но за этим столом всё это будто выключено.

Последняя карта — ривер.
Валет треф.
Идеально. Я почти не показываю реакции, но внутри всё приходит в движение — у меня стрит: 7, 8, 9, 10, валет. Пять карт подряд. Сильная комбинация. Очень сильная.

Фред делает последнюю ставку — резко, дергано, как будто не решался до последней секунды. Слишком большая, чтобы быть уверенным ходом. Это паника, завуалированная под агрессию. Его руки чуть дрожат, и хотя он прячет это затяжкой сигареты, я вижу.

— Колл, — спокойно говорю я. И в этот момент, несмотря на всю тишину и строгость, я чувствую — я уже выиграл.

Крупье поворачивает к нам лица карт.
Фред показывает две десятки. Тройка. Хорошо. Я раскрываю свои. Дама и девятка.

Вместе со столом — стрит.

Молча.

Он понимает сразу. Не закатывает глаза, не бьёт по столу — просто откидывается на спинку стула и долго смотрит на меня, пока пепел его сигареты медленно падает на пол. Он не проиграл — он проигрался. Весь. И теперь, когда карты уже не имеют значения, ему придётся сказать правду.

Я уже собирался забрать фишки, когда ощутил, как Рия медленно, почти незаметно, подалась вперёд. Её рука сжалась в кулак на колене — напряжение, которое я уже привык чувствовать от неё, вдруг сменилось другим оттенком. Она больше не выглядела растерянной — в её взгляде сквозила сосредоточенность. Теперь она смотрела не на меня, а на Фреда.

— Он жульничает, — тихо, едва слышно, но с такой уверенностью, что я невольно задержал дыхание.

Поворачиваю голову. Не сразу. Спокойно. Чтобы не привлечь внимания. Но уже насторожен. Девочка прикусывает губу, не сводя глаз со стола.

Как я мог забыть, что она тут известна здесь, как "Королева Покера"?

— Он передвинул одну карту, — шепчет. — Пока ты смотрел на меня. Тёрн. Он поменял восьмёрку. Я видела.

Мурашки по позвоночнику. Не от страха. От злости.

Фред сидит всё так же, с ленивой усмешкой, будто сам себе режиссёр этого спектакля. Колода в его руках, как продолжение пальцев. Но теперь я смотрю на него по-другому.

Если это правда — если он осмелился провернуть подобное — значит, всё, что здесь происходит, не просто игра. Это — постановка.

— Ты уверена? — тихо, не глядя на неё, почти не двигая губами.
— Абсолютно, — выдыхает она. — Он прикрыл ладонью угол стола, поддел карту и поменял. Быстро. Ловко. Я бы не заметила, если бы не напряжение в его запястье. Он ошибся в мелочи.

Она не должна была это видеть. Он и представить не мог, что кто-то здесь настолько внимателен. Не я, не крупье, не охрана — а она. Девочка, которую он считал декорацией.

Я медленно поднимаю глаза на Фреда и позволяю себе лёгкую улыбку. Почти дружелюбную. Но внутри — уже кипит. Надоел этот спектакль.

— Похоже, у нас ничья, — говорю.
— Ты проиграл, Деймон, — скалится он.
— Может, и так, — пожимаю плечами. — Только вот она считает иначе.

Его взгляд скользит к Рие. В нём уже нет насмешки. Только растущее раздражение. Он понимает: просчитался.

— Ах ты... — шипит он, но не договаривает.
— Спокойно, — говорю жёстко. — Мы оба знаем, чем закончится, если я подниму руку. Ты не один тут умеешь играть в тёмную.

Я прикладываю руку к уху, проверяя гарнитуру. Во мне нет сомнений, что Оскар всю игру был на связи и зафиксировал это.

Он откидывается назад. И вдруг — смеётся. Громко, хрипло, с надломом. Смех, в котором слышна не весёлость, а признание. Он понял, что сцена провалилась.

— Она не так проста, как кажется, а? — кивает на Рию, вытирая ладонью рот. — Ну что ж... тем интереснее.

Но теперь игра закончена. И ответы, которые он скрывал — на столе. В прямом и переносном смысле.

— Ну что ж, — Фред медленно встаёт из-за стола, как будто его вес вдруг увеличился вдвое, — вы оба меня впечатлили. Особенно ты, золотоволосая. — Его голос больше не звучит снисходительно. Сейчас в нём — осторожность. Может, даже уважение. — Не думал, что в ней есть такая жилка. Поздравляю, Деймон. Ты воспитал коготок.

Она не моя. И что значит "воспитал"? Он удивится, когда узнает, что девушек нельзя сажать на цепь и держать при себе в подвалах, сдирая с них кожу.

— И заметила то, чего не заметил я. Это делает её опасной. Тебе на будущее. — холодно отвечаю.

Фред усмехается, наклоняет голову — как будто принимает удар, но в этот раз без привычного хамства. Рия по-прежнему не двигается, но чувствую, как она напряжена, как стальная пружина. Горжусь.

— Информацию, — говорю я, делая шаг вперёд. — Или мы зовём охрану, пересматриваем камеры и устраиваем тебе репетицию допроса раньше времени.

Он вздыхает, щёлкает языком — как человек, которому надоело изображать. Достаёт из внутреннего кармана пиджака свернутый вчетверо лист бумаги — выглядит старым, как будто пролежал в кармане вечность.

— Координаты. Метка на одном из объектов на окраине старой промышленной зоны. Там происходит что-то, что даже Джейк предпочитает держать в секрете. Людей туда отправляют — а назад они не возвращаются. По крайней мере, теми же. Да и живыми редко, Джейк их перебивает.
— Что именно там? — спрашиваю.
— Не знаю. Я не настолько высоко, Деймон.

Рия вздрагивает, но я кладу руку на её плечо. Никаких шансов, чтобы они снова до неё дотянулись.

Не позволю.

— Вот только, — продолжает Фред, поднимая указательный палец, — я вам это сказал не потому, что проиграл. А потому, что вы нужны живыми. Пока что. Вы думаете, играете — а вас просто ведут. Осторожнее. Потому что следующая ставка — может быть вашей жизнью.

Он бросает бумагу на стол, как проигранную карту, а затем разворачивается и исчезает в полумраке зала, не оглянувшись.

Я беру лист. Координаты реальные. И это значит, у нас есть след. Проверю это место позже.

Молчу. Смотрю на Рию.
Она всё ещё смотрит в ту сторону, где был Фред. Ни страха, ни истерики — просто осознание. Глубокое, внутреннее. Как будто что-то щёлкнуло.

— Мы закончили. — говорю. — Можем идти.
— Это только начало, да? — спрашивает она тихо.
— Да, — отвечаю честно.

Потому что теперь у нас есть цель. А у них — повод нас бояться.

— Пойдем, нечего тут оставаться. — поправляю пиджак и подаю руку ей, чтобы вывести ее отсюда.

Мы идём через зал. Люди за столами снова оживают — как будто всё, что было минуту назад, оказалось иллюзией. Они смеются, делают ставки, перебрасываются репликами, не подозревая, как близко к ним прошёл кто-то, кому плевать на правила. Кто делает ставки не фишками — а жизнями.

Фреда уже нет, но его след остался в другом. В её глазах, в моей памяти, в координатах, что сейчас жгут мне карман.

Я открываю перед ней дверь.

— Осторожно, здесь ступенька.
— Спасибо, — говорит она. Первый раз за всё это время — и в её голосе снова слышен человек, а не загнанный зверёныш.

Снаружи — прохладный воздух ночи. Контраст с накуренным, пахнущим адреналином казино почти оглушает. Фургон уже подъехал к выходу — Оскар, как всегда, вовремя. Он молча кивает мне и открывает заднюю дверь. Всё чётко. Как часы.

Рия не отпускает мою руку, пока не садится внутрь. И когда я сажусь рядом, она всё ещё смотрит на меня. В упор.

— Вы обещали. — напоминает она.

Точно... обещал ответить на ее вопросы. Ну, я человек слова.

— Деймон, запись продублирована у Скарлетт на базе, они вкурсе. Сейчас туда или, — перебивает нас Оскар.
— Ко мне. — не даю закончить, на что он молча кивает и фургон трогается.

Девушка хватается за ручку двери, готовясь выбежать из авто при первой возможности.

— Рия, успокойся. — поднимаю руки вверх, мол: "сдаюсь".
— Куда мы едем?! Зачем?! — ее глаза натыкаются на Оскара и, кажется, ее взгляд уже не такой дружелюбный к нему, — И где моя сумка с вещами?
— Всё на месте. — отвечаю спокойно, не повышая голоса. — Сумка у Оскара, никто не забирал. Мы не похищаем тебя, если ты ещё не поняла.
— Тогда объясните, — она почти шипит, — что происходит и почему я должна с вами куда-то ехать?

В её голосе страх перемешан с усталостью. Та грань, где человек больше не боится — просто потому, что больше не может. Я знаю эту черту. Я был на ней сам.

— Рия, я предлагаю самое безопасное место,чтобы ты смогла устроить свой допрос. Оскар так же будет присутствовать. Мы не враги, помнишь?

Она будто на секунду замирает, всматриваясь в меня, как в тёмную воду — ища дно. Пытается понять, можно ли доверять. Не словам — действиям. Моему тону, взгляду, тому, как я с ней говорю.

— А если я не поверю? — её голос уже тише. Всё ещё колючий, но в нём меньше паники. — Если решу, что вы просто играете со мной?
— Тогда ты задашь все свои вопросы — и я на них отвечу. Один за другим. Без уклонений. — я поворачиваюсь к ней всем корпусом, не отрывая взгляда. — И если в конце ты захочешь уйти — я отвезу тебя сам. Куда скажешь. Без лишних условий. Я тебя не держу.

Оскар молчит, не встревает — он знает, это сейчас между мной и ней. Лишь дорога под фургоном стучит шинами по асфальту.

— Но прошу тебя, — продолжаю чуть мягче, — дай нам шанс. Дай себе шанс. Сейчас ты в безопасности. И то, что ты рядом с нами — не ловушка. Это... защита, да, но и возможность. Разобраться. Понять, что происходит. Принять решение не из страха — а из понимания.

Рия опускает глаза, пальцы дрожат на ткани сиденья. Потом она едва заметно кивает.

— Хорошо. Но я хочу, чтобы ты говорил без недомолвок. Без красивых оборотов. Просто правду.
— Только правду. — подтверждаю.

Она не отпускает взгляд, а я не отвожу глаз. И это, пожалуй, первый настоящий момент доверия. Хрупкий, как стекло. Но он есть.

Как мы дошли до этого?

Где-то между планами, просчетами, переговорами, перестрелками — я, сам того не заметив, взял ответственность не за операцию, а за человека. За неё. И теперь каждый её вдох — это уже не просто часть уравнения, это уже переменная, которую я не имею права терять.

Это, получается, теперь я у нее на привязи, а не она.

Она может не знать, может не понимать, что сделала со мной — одним взглядом, одной дрожью в голосе, этим немым согласием довериться. Но я понимаю. Она сломала ту самую дистанцию, которую я так тщательно выстраивал годами. И теперь, когда она смотрит на меня вот так — я не могу быть тем, кем был. Не хочу.

Это меня беспокоят жертвы Ваньярса, а не её.

Она пока даже не осознаёт, в какой водоворот попала. А я уже начинаю видеть, как глубоко тянется эта сеть. Слишком много нитей, слишком много незакрытых дел и слишком мало времени. Но теперь всё усложнилось. Потому что в уравнении появилась она. И мне придётся вычитать возможные риски, чтобы сохранить её целой.

Это мне придётся держать весь контроль и следить за ее положением. Я должен быть на шаг впереди. За неё. Вместо неё. Снова и снова. Мне придётся быть холоднее, чем я чувствую, и жестче, чем хочется. Но я справлюсь. Потому что теперь в этой игре — не только я. Не только миссия. Не только система.

Теперь в этой игре есть она.

А это меняет всё.

Узнав бы об этом отец, что бы он сказал?

Он бы смотрел молча. Долго, исподлобья, с той самой тяжестью в глазах, от которой всегда хотелось выпрямить спину. И, наверное, ничего бы не сказал сразу — молчание у него было страшнее любых слов. Он был бы разочарован. В том, что я не смог. Не защитил нашу кровь. Не спас свою. Он бы спросил: "Ты был рядом — и не остановил?"
И я не знал бы, что ответить. Потому что в тот момент — не смог. Не рассчитал. Не успел. Мелким был.

А сейчас? Он бы спросил другое? Гораздо тише, с почти неуловимой ноткой надежды в голосе: "А кого ты спас?"

И вот тогда, может быть, впервые за долгое время, я бы сказал честно — не от страха, не от вины, а потому что несу за это ответственность, у меня целая база направленна на это: "Человека. Девушку. Которая не должна была умирать. Которая ни в чём не виновата."

Но был бы он рад?

Нет. Не знаю. Он не знал, как радоваться чужому. Всё, что не было нашим, всегда оставалось вне его зоны тепла. Он жил принципами, не эмоциями. По его миру — чужая жизнь не может быть дороже родной. Никогда.

А вот я... Я смотрю на Рию. На то, как она пытается дышать в этом хаосе, на то, как держится. И понимаю — она уже не чужая.

А может, всё-таки был бы рад. Просто не показал бы.

Я обещал ей правду — и теперь обязан её дать. Не на ходу, не в фургоне, не на фоне чьих-то взглядов. Только мы. Только разговор.

Квартира встречает нас тишиной. Такой, к которой я привык — не пустой, не гнетущей, просто... своей.
Рия заходит первой. Осторожно, будто не уверена, стоит ли вообще сюда ступать. Она не говорит ничего, только оглядывается — по сторонам, на пол, на потолок, на мягкий свет, который падает из-под карниза и отсвечивает в стекле.

Оскар закрывает дверь за нами, почти бесшумно. Не лезет с комментариями, не шумит — и на том спасибо. Я снимаю обувь, прохожу внутрь. Гостиная привычно встречает приглушенным светом и тем самым видом за окном — тот, который я не замечаю уже давно. Всё так, как оставил. На журнальном столике — пара книг и стакан с остатками виски, который не успел убрать.

Ничего особенного. Просто квартира. Просто место, где никто лишний не тронет.

— Проходи,— говорю спокойно. — Здесь мы одни.

Рия сжимает ремешок сумки в руке, но всё же делает шаг вперёд. Я не тороплю. Пусть привыкнет. Пусть осмотрится. Эта пауза — нормально. Мы оба не в том состоянии, чтобы вести себя "как обычно".

— Я буду чай! — Оскар, как всегда, врывается с энтузиазмом, будто мы не с покерного стола вылезли, а с вечеринки.
— Вот иди и завари, Рие тоже, — бурчу, даже не оборачиваясь. Глаза закатываются автоматически, словно по команде. — Кухню найдешь, не маленький.

Он фыркает что-то в ответ, но направляется в нужную сторону, а я наконец позволяю себе опереться о спинку дивана и на секунду выдохнуть.

Тихо. Спокойно. Хотя бы на минуту.

— Итак... — глаза закрываются. — Как и обещал: любые вопросы.

Девочка не отвечает сразу. Тишина между нами не гнетущая, а, скорее, осмысленная. Как тишина после грозы, когда воздух ещё дрожит от напряжения, но ты уже знаешь: самое страшное пронесло. Она присаживается на край кресла, не сводя с меня взгляда — как будто проверяет, не сон ли это всё. Или, может, прикидывает, с чего начать, чтобы не разрушить этот хрупкий покой.

— Начнем с меня. Зачем ты устроил это представление с долгом?

Грудь медленно поднимается со вздохом и так же опускается на выдохе. Я отвожу взгляд в сторону кухни, ожидая появления Оскара.

— Чтобы ты перестала лезть в казино. Тебе нечего там делать, вот и припугнул.
— Но зачем тебе это? Разве мы знакомы? Разве я являюсь тебе кем-то? М?

Её голос режет ровно, без надрыва, но от этого ещё хуже. Потому что за словами — не просто упрёк, а что-то глубже. Нечто личное. И потому что она права. Я провожу языком по губе, задерживая ответ. В груди будто застряло — не то слова, не то что-то тяжёлое, неподъёмное.

И лгать ей не хочу, доверие рушить, и правду говорить не хочу.

— Наши отцы знали друг друга. Я слышал о тебе еще от негр и... твой отец связан с важным для меня человеком. Извини, подробнее пока не могу ответить.

Пауза. Очень длинная пауза. Даже Оскар, вероятно, слышит её из кухни. Я чувствую, как что-то тяжёлое давит на грудь, как если бы не просто слова были сказаны, а что-то гораздо более серьёзное. Рия молчит. Но взгляд её становится чуть мягче. Её глаза скользят по мне — не осуждающие, но и не очень дружелюбные.

— Наши отцы? — переспрашивает она.
— М-м... — подтверждаю кивком. — Когда мы, — резко осекаюсь. Ляпнул не то. — когда я был маленьким, отец показывал мне фотографии и говорил о том, какой Джонатан хороший отец. Но перестал, когда тот полез в казино.

Она ничего не отвечает сразу, но её взгляд становится чуть глубже. Кажется, она не спрашивает, а пытается сложить картину из того, что я сказал. Или что-то другое.

Нашу хлипкую тишину прерывает Оскар, чуть ли не вбегая. Парень поспешно ставит кружки на столик и шипит.

— Черт! Горячо! — бормочет он, быстро отдергивая руку от кружки.

Я смотрю на него, не скрывая лёгкой улыбки. Оскар всегда умудряется превратить любую ситуацию в комедийную сценку. Но Рия... Рия смотрит на него почти безэмоционально. Её внимание всё ещё на мне, будто в голове рой вопросов, но она сохраняет внешнее спокойствие.

Оскар как ни в чём не бывало усаживается между нами, будто не замечает напряжения в воздухе — или делает вид, что не замечает. Протягивает Рие кружку, себе — вторую, шумно отхлёбывает, морщится, но делает вид, что всё нормально.

И вот — её голос. Спокойный, но точный, как выстрел в темноте:

— А кто ты, Деймон? Кто Оскар? Это твой друг или брат, или?..

Я чуть наклоняюсь вперёд, скрещиваю руки. Этот вопрос витал в воздухе давно, и теперь ему просто дали форму.

— Друг, — отвечаю после короткой паузы. — Не брат, не союзник по крови. Просто человек, который меня не сдал, когда мог. Это в наше время, знаешь ли, дорогого стоит.

Оскар усмехается, не отрываясь от чая:

— И ты подумал: "Ага, идеальный кандидат на неприятности". Ну да, логично.
— А ты и не против.

Оскар фыркает, ставя кружку на стол.

— Ну, раз уж влип, то хотя бы с огоньком. Да и ты без меня никуда, признайся. Кто ещё будет вытаскивать тебя из твоих гениальных планов, а?

Я хитро улыбаюсь, не отвечая. В этом что-то есть. Мы оба давно уже не просто "по пути". Хотя бы потому, что продолжаем идти, когда всё уже давно должно было развалиться.

— Не зазнавайся, а то еще подумаешь, что я без тебя не справлюсь.

Оскар расплывается в своей фирменной, слегка самодовольной ухмылке и подаётся вперёд, локтями опираясь на колени.

— Так я уже подумал. И даже поверил, между прочим, — кивает, театрально серьёзно. — А потом еще вспомнил, как ты пытался разобраться в системе координат без меня. Четыре часа. И три ошибки. В одну и ту же точку.

Я закатываю глаза, но на губах всё равно остаётся тень улыбки.

— Это было давно. И система была кривая.
— Конечно, — поддакивает он с видом знатока. — Как и все твои планы, между прочим. Но в этом, знаешь, и прелесть. Без безумия было бы скучно.

Рия наблюдает за этим словесным пинг-понгом молча, но уголки её губ едва заметно дёргаются — то ли от удивления, то ли от чего-то похожего на тёплое, почти забытое чувство.

Я снова обращаюсь к ней, уже серьёзнее:

— Но если коротко — да, это мой человек. И если я здесь, то и он тоже.

И каким-то образом мы становимся более свободными, расслабленными. Напряжение, висевшее в воздухе, будто немного рассеивается. Здесь уютно — неожиданно уютно, учитывая всё, через что мы прошли. Тихо. Безопасно. Хотя бы на сейчас.

Оскар продолжает болтать, что-то комментирует с привычной иронией, и его оптимизм — хоть и слегка дурашливый — будто добавляет в это пространство немного красок. Как будто в серую, выжженную палитру кто-то неосторожно уронил каплю света.

Я смотрю на неё, и в голове всплывает одно слово — котёнок. И, чёрт возьми, это единственное сравнение, которое подходит. Не в смысле милости, не в стиле "ах, какая прелесть" — нет. Скорее, в том, как она сидит сейчас — сдержанно, чуть склонив голову, будто присматривается. Настороженность во взгляде, но не агрессия. Готовность отпрыгнуть, если что. Мягкая снаружи, но в лапах — когти. Маленький хищник, который не просит ласки, но может позволить — если решит, что ты заслужил. И в этом какая-то особенная сила: тишина, в которой спрятано больше, чем в крике. Я не говорю вслух. Просто смотрю и понимаю: рядом с ней хочется быть аккуратнее. И честнее.

И в этот странный момент тишины и чая между нами возникает нечто тонкое. Почти дружеское. Почти настоящее.

— Кая сказала, что использует твою систему... это так?

Я тихо усмехаюсь, смех вырывается почти бесшумным шёпотом, скользя по комнате между нами.

— М-м, самую первую версию. Я делал ее, будучи студентом. Сейчас мы используем совершенно другую и современную версию моей разработки.

Я на секунду замолкаю, вспоминая, как всё начиналось — бессонные ночи, километры кода, бесконечные правки.

— Удивительно, что она вообще её запустила. Она капризная, нестабильная... как и всё, что делается на энтузиазме. — Я смотрю на Рию. В её взгляде — не просто интерес, а попытка собрать картину. — Тогда я ещё не знал, во что это выльется. Просто хотел сделать что-то, что нельзя будет взломать.
— Иронично, да? — вмешивается Оскар, лукаво улыбаясь. — А в первой версии заложены некоторые данные о Деймоне. Вот он и пригрозил ей не рыться в системе.
— Оскар...

Он только поднимает руки, изображая невинность.

— Что? Это же правда. Ты сам сказал: "Если она докопается — взорвётся всё к чёрту".
— Я сказал образно. — Вздыхаю, не пытаясь скрыть раздражения. — И я бы предпочёл, чтобы ты не раздавал детали, которые могут свести всё к чёрту буквально.
— Ладно, ладно, молчу. — Он делает вид, будто запирает губы на невидимую молнию.

Девочка снимает свои туфли и принимает плед, который Оскар любезно положил ей рядом. Мягкое покрывало закрывает ее ноги, давая ей возможность расположиться комфортнее.

— А кто тот мужчина?
— Фред?
— О.... — тянет Оскар.

Рия молчит, укутываясь плотнее в плед. Она не спрашивает прямо, но в её взгляде — ожидание. Она хочет понять, с кем связалась. С кем пришлось связаться.

— Фред работает на Джейка, — говорит Оскар, тоном, в котором нет ни иронии, ни легкости. — У него... своя манера решать проблемы. Обычно это звучит, как выстрел. Или два.
— Тогда почему он просто не пристрелил вас? Меня?
— Потому что он в основном не работает по прямому приказу. Ему нравится... играть. Смотреть, как люди выкручиваются. Как боятся.
— Он садист?
— Он... артист. Со своими правилами, — говорю я. — И одно из них — он не убивает, пока не получит то, что хочет.

Рия медленно кивает, будто складывает в голове очередной фрагмент.

— А что он хочет?
— Много чего. Например тех, кто может помешать им, их организации.
— То есть... нас. — добавляет Оскар.

Он усмехается, но без веселья:
— Добро пожаловать в список.

Рия закутывается поплотнее, эта неизвестность слишком тяжелая. Нужно больше времени, чтобы переварить её.

— Организации... — но она резко осекается, метнув взгляд на брюнета с улыбкой, — В смысле "добро пожаловать в список"?!

Оскар поднимает руки, будто извиняясь:
— Фигура речи. Ну... почти.
— Почти?! — её голос срывается, но не громко — в нём больше паники, чем ярости. — Вы втянули меня в это. Я даже не знаю, что это такое!
— Ты здесь, потому что уже была в этом, — тихо говорю я. — Просто не знала об этом раньше.
— Прекрасно, — шепчет она. — То есть, теперь за мной могут прийти? Не потому что я что-то сделала, а потому что... я сидела с вами в одной комнате?

У самого уже голова болит от такого количества вопросов. Ей все мало и мало. С вздохом отрицательно качаю головой.

— Нет, ты зачем-то нужна Джейку. Я заметил это еще во время нашей игры, вмешался, чтобы его преспешник не смог ничего тебе сделать.

Рия долго молчит. Она не моргает, не дышит — будто пытается переварить каждое слово. Потом тихо, почти шепотом:

— Нужна. То есть, я не человек. Я — элемент в их схеме.
— Нет, — вмешивается Оскар. — Ты человек, Рия. Просто один из немногих, кто оказался не в том месте, а в нужное время. И это, поверь, хуже.

Она сжимает плед в пальцах. Слишком крепко — костяшки белеют.

— А если бы ты не вмешался? — бросает она в мою сторону. — Что бы он сделал?
— Я не хочу знать. — говорю прямо. — И ты тоже не хочешь.

Она не отвечает. Только смотрит куда-то мимо нас, все сложно, запутанно. Мы с Оскаром разбираемся в этом, поэтому легко понимаем и рассказываем информацию, она же — нет. Ничего не знает и все наши слова кажутся простой выдумкой.

— Я уже не могу ничего понять... слишком сложно, слишком запутанно. Что мне теперь делать?

Оскар молчит.

Я не знаю, что она ждёт услышать. Инструкции? Спасения? Простого "всё будет хорошо"?

Нет. Она хочет правды. Не об ответах — об ощущении, что она не одна.

Я подвигаюсь ближе, так, чтобы не нарушать её границы, но чтобы она почувствовала — я рядом.

— Жить. Дышать. Спрашивать, когда не понимаешь. Сомневаться — даже в нас. Особенно в нас.

Она медленно поворачивает голову. Смотрит на меня. Ни злости, ни страха — только усталость.

— А если вы мне врёте?
— Тогда ты это поймёшь. И уйдёшь. Или сдашь нас. — я чуть улыбаюсь. — Мы рискуем не меньше, чем ты.

Оскар разминает шею и ухмыляется. Мы оба пытаемся смягчить ситуацию, просто у каждого свои методы..

— Даже, возможно, чуть больше. Мы, например, уже в розыске. — хихикает он.
— Не смешно. — бросает она.
— Я не шучу. Просто... всё, что мы делаем — это не из-за тебя. Это вместе с тобой, если ты решишь остаться.

Она молчит, но плед снова подтягивает к плечам.

И не отстраняется.

— Но, заметь, сейчас мы единственные, кто может дать тебе защиту.
— И что вы предлагаете?

Я не отвечаю сразу. Смотрю, как она подтягивает плед, как пальцы сжимаются на ткани — белые, напряжённые.
Сломать её сейчас — легче лёгкого.
А вот сохранить — стоит усилий.

— Я предлагаю быть рядом, — говорю наконец, тихо, будто опасаюсь спугнуть её хрупкое равновесие. — Не контролировать тебя. Не держать на коротком поводке. Но... быть на связи. Видеть где ты. Понимать, что с тобой всё в порядке. Чтобы, если вдруг — я мог прийти. Мог защитить. Спасти. Я знаю, ты не веришь. Ни в нас, ни в себя, ни в то, что вообще можно как-то выбраться из этого. Но правда в том, что ты уже внутри. И если сейчас останешься одна — у тебя не будет шанса справиться. Не потому, что ты слабая. А потому, что они сильнее. Их больше. И ты им нужна.

Она смотрит на меня, и в её взгляде — отчаянное желание понять: не лгу ли я. Не заманиваю ли в новую клетку.

— Почему вы вообще хотите помочь?

Голос звучит тихо, но внутри — буря. Я это чувствую. Она на пределе, срывается с края, и цепляется хоть за что-то, что не развалится прямо в руках. Я медленно опускаюсь на корточки перед ней, чтобы быть на одном уровне. Не выше, не давить. Просто рядом.

— Потому что если мы не поможем, ты вряд ли доживёшь до своего совершеннолетия. Джейк не человек, Рия. Он — чудовище. Он не просто убивает. Он наслаждается этим. Он ломает тех, кто попадает в его руки. Медленно. С удовольствием. Он превращает их в тени самих себя... или в пепел.

Она отворачивается, будто мои слова обожгли.

— Я ничего ему не делала... — шепчет она, почти себе.
— А ему всё равно. Понимаешь? Ты не должна что-то сделать. Ты просто должна быть. Быть рядом. Быть подходящей фигурой. Быть уязвимой. Быть красивой, слабой. Тебе достаточно простого существования, чтобы стать его игрушкой для утех.

Она дышит очень тяжело. Каждый вдох дается огромным трудом. Плед скользит с плеч, но она даже не замечает — словно замерзает изнутри.

— Я видел, что остаётся от тех, кого он "отметил". И я не хочу, чтобы ты стала очередной. Мы можем тебя защитить. Не обещаю, что всё будет просто. Но ты не останешься одна. Мы будем рядом. Я буду рядом.

Она медленно поворачивается ко мне. В её глазах не доверие, не благодарность — пока только сломанное:

— А если я не хочу в это всё лезть?

Я качаю головой. Спокойно, почти с грустью.

— Это не помешает ему забрать тебя.